Когда они ушли, Кир потянулся за тарелкой. В эту же секунду в палату ворвалась медсестра, выхватила из-под его руки домашнюю пищу и, объявив ее приговоренной к анализу, ушла. Не успел Кир осмыслить произошедшее, как она вернулась с раствором для капельницы. Больной хмуро смотрел, как устанавливают подходящий его организму деликатес. Прежнее блюдо вернулось позже перетертым в кашицу, разогретым и уже не такое аппетитным. Кир съел пару ложек. Вкус был почти отвратительным. Не вкус этого обеда, а вкус как таковой. К вечеру его мысли стали расползаться. Бодрствование ощущалось болезненно. Он проваливался в сон, в котором ему не хватало воздуха, и прерывавшийся тревогой. С жжением выходила отрава. Потом вновь сменили капельницу, и ему полегчало. Он задремал спокойно, не испытывая мути.
Пробудился Кир от шума в коридоре; или, скорее, какой-то вибрации, добиравшейся до его кровати. В течение сна лекарство рассосалось в его теле и впитавшие кислоту органы ломило. Разбитый, он ощущал голос снаружи как назойливое дребезжание. Потребовалось усилие, чтобы сознание вернулось в палату. И тогда он узнал говорившего.
– Так где, где наш герой? – легкими раздвигал стены Ивор.
– Тише, люди спят! – шикнула на него медсестра.
Ивор, признав ее власть, зашептал, но слова его вырывались с той же мощью.
Дверь в палату распахнулась, стукнув о стену. В проеме предстал античный силуэт, увенчанный львиногривым фасом. Без спроса обжигающе пролился свет. Силуэт обрел цвет и черты, среди которых выделялась разбитая приветственной улыбкой каменная челюсть.
– Герой! – отрезала она ломоть предстоящей речи. – Порт гордится тобой, Кир! О, как я мог жестоко ошибиться, встретив тебя как сукина сына! – Над полом взлетел стул и приземлился возле кровати. На сиденье в позе, несокрушимость которой приличествовала трону, возвысился Ивор. – Вот что ты делаешь для нас! – распростер он руки над Киром как над целой армией.
Тот, болезненно щурясь, таращился на него, сбитый с толку эти бурным прибытием. Пока он собирал разбросанные мысли, глава Порта продолжал:
– Мы не забудем того, чем ты жертвуешь, – выдавил он слезу горечи из горы своего наслаждения жизнью. – Порт с теми, кто бьется за человечество! – трибунно продекларировал Ивор.
Его пафос попадал в расщелины расползшегося сознания Кира и не достигал его. Ивор не обращал на это никакого внимания. Отечески он глядел на него, чересчур им довольный. Можно было бы представить, что он горд гражданином Порта, но взгляд его, пожалуй, даже не был сосредоточен на Кире.
– Очень жаль Райлу! – провозгласил он, едва придавая своему безоблачному настрою пасмурный оттенок. – Я заверил Саймо и заверяю тебя: она получит всю возможную помощь. Я заходил в медчасть и говорил с врачами – она важна для нас. Такой пример!.. Жаль, что ей недоступно самое лучшее лечение на Шайкаци. – Вдруг, как молния на ясном небе, его голос раскололо негодование: – То, которое Оранжерея подгребла под себя! Самые известные наши врачи, передовое оборудование – все осталось там. Я просил! – отчаянно воскликнул он. – Просил от имени огромного Порта! Поддержите нас! Пусть иногда приходят ваши специалисты. Поделитесь с нами хирургическими комплексами. Она… – Ивор тяжело вспоминал ту, чье имя не желал называть. – Она безразлична. Сколько жизней мы потеряли… – потухли его слова.
Эту часть его речи Кир слушал внимательно. Слова Ивора цеплялись за блестевшие в его мутном мозгу крючки: сперва Райла, потом Оранжерея – приманка, оставленная всеобщим праведным гневом. Ивор встретился с его взглядом, и увидел проницательность, которой не подходили речи.
– Кир, ты пришел, движимый только желанием как можно скорее забыть о нас, – аккуратно заговорил он. – Оно было понятно: это не твой дом. Ты хотел идти биться не за нас, а чтобы вернуть свое. Но мы видим, как ты сражаешься: так сражаются не за себя, а за своих.
Кир пошевелил телом, затекшим даже для разговора. Последняя косточка ощущалась ржавой, а сознание нездоровым.
– Мне не наплевать на тех, кто рядом со мной. Но иду я не ради них. Я доберусь до глотки Шайкаци и сожму ее, требуя свое.
– А что если, взглянув в глаза этого мира, ты увидишь то, что нельзя подчинить? – торжественная театральность Ивора резко уменьшилась, будто актер ушел за кулису. – Свой приговор на вечность здесь?
– Я справлюсь, – заявил Кир, мелко подрагивая в лихорадке. – Возьмусь за крупицу возможного и дотянусь до невозможного.
