— Быстро ты все забываешь, когда напьешься.
— Зато я всегда помню, что ты — ко-зел. Потому что не любишь меня. Все, давай, вали к своей уродинке.
— Я никогда не обещал тебе этого, — вздыхаю, потирая шею ладонью.
— Знаю, — икает. — И я… Ик… Да и я вроде как тоже… ик… не обещала. Но любовь, сука, злааа… Скажи? Тебе-то не знать.
— Хватит. Поднимайся.
Отталкивает от себя мои руки и едва ли на асфальт не падает.
— Не трогай меня. — Вижу, как из глаз слезы капать начинают. — Знаешь, почему я напилась? А? Ни фига ты не знаешь, Яроцкий. Тебе только потрахаться от меня надо, а у меня… а у меня… чувства может к тебе… Понимаешь? Да хрен там. Что ты понимать можешь? Тебе всегда плевать на меня было. Не то, что на Багрянову, да?
Забираю сигарету, подхватываю Веронику с асфальта и закидываю на плечо.
— Почему ты меня не любишь? — продолжает орать на весь район и по спине колотить. — Я хочу быть твоей настоящей девушкой. Настоящей. Она ведь не нравится тебе? Ответь мне. Скажи правду. Ты с ней только из-за игры целовался?
Ставлю Веронику на ноги перед входной дверью, обхватываю лицо ладонями и заставляю посмотреть мне в глаза:
— Ты сама этого хотела. Я никогда… Ничего. Тебе. Не обещал.
— Знаю… — всхлипывает. — Но может… может попробуем по-настоящему? Хотя бы один раз? По-настоящему? Начнем сначала… Давай прямо с завтрашнего дня начнем?
— Иди домой, — открываю дверь ее ключами. Разговор бесполезен, когда Вероника в таком состоянии. Завтра она даже не вспомнит ничего.
— Ты бросаешь меня? — восклицает, когда я уже шагаю обратно к воротам. — Бросаешь, да?
Тяжело вздыхаю и поворачиваюсь к ней:
— Я не могу тебя бросить, — развожу руками. — У нас и не было с тобой ничего. Секс — все, что нас связывало. О, и только не делай вид, что для тебя это новость, ладно?
— Да пошел ты, — кричит с надрывом, бросая в меня сумочку. — Ненавижу. Катись к своей Багряновой. К уродинке своей. Вали. Иди с ней трахайся. Трахайся, пока она прямо под тобой не сдохнет.
Заставляю себя промолчать.
Боже… он один знает, сколько сил мне потребовалось, чтобы заставить себя промолчать.
— Я люблю тебяяяя… — протягивает жалостливо мне в спину. — Вернись, Макс… Прости меня… Не уходи… Простиииии…
"Вторыми половинками не рождаются, ими становятся".
(с) Притча о любви
Случалось ли у вас так, что, даже зная ответ на заданный вопрос, из двух вариантов ответа вы осознанно выбирали неправильный?
Случалось ли у вас так, что поступки других людей, которые казались вам глупыми и безрассудными, внезапно становились самыми что ни на есть правильными, смелыми, окрыляющими?
Случалось ли у вас так, что именно там — во марке, беспросветном и пугающем, когда опускались руки, когда страх уступал место смирению, вы видели спасительный лучик света? Тот самый — единственный. Все ярче и ярче… Ярче и ярче…
Сегодня мой свет был удивительно ярок.
Сегодня осознанно принятые глупые решения окрыляли.
Сегодня, зная верный ответ на вопрос… я выбрала не правильный.
Сегодня я поняла, что раньше никогда не любила Максима Яроцкого.
Только сегодня я поняла, что такое… любить.
— Привет, — сидит на мопеде, который одним своим видом смех вызывает и протягивает мне шлем.
Я честно старалась выйти из школы пораньше, чтобы свидетелями нашей новой совместной поездки стало как можно меньше народа, но… вы же знаете, что такое закон подлости?
"Лиза, задержись ненадолго, надо обсудить вопрос о пропущенном тобою материале".
"Лиза, ну раз ты тут, протри доску, пожалуйста".
"О, вынеси заодно мусор, Лизонька".
"Конечно, Нина Эдуардовна".
"Пожалуйста, Нина Эдуардовна".
"До свидания, Нина Эдуардовна".
"Благодаря вам представление у школы будет отличным, Нина Эдуардовна".
Последнее в моей голове особенно эффектно прозвучало.
И если честно, стало настолько неловко ощущать себя звездой на новогодней елке под всеми этими пристальными взглядами, что собиралась плюнуть на обещание, сделать вид, что понятия не имею, кто этот парень на мопеде, пока… да, пока не увидела его улыбку.
"Ну, зачем?.. Зачем ты так со мной"? — прохныкала мысленно, тая от понимания, что только мне он так улыбается. Только на меня так смотрит.
Мама бы назвала это взглядом печального сумасшедшего. Было время, когда врачи запрещали мне есть что-либо еще, кроме супов и жидких безвкусных кашек, и когда кто-нибудь при мне ел мороженное с шоколадной патокой украшенное вишенкой, или даже простой вафельный батончик с орехами, мама сочувствующе смеялась и говорила, что выгляжу я, как печальный сумасшедший — с горящими глазами и глубокой душевной трагедий, которая так четко вырисовывалась у меня на лице.
Кажется, меня несет. Почему я вдруг сравниваю Яроцкого с человеком, которому было запрещено сладкое? Боже…
— Опять на публику работаешь? — усмехается, и мне в лужицу превратиться хочется от этого томного, хрипловатого голоса. И только спустя вечность доходит смысл сказанного.
И почему школьники просто не могут сразу после последнего урока разойтись по домам? Почему надо стоять и смотреть? Это что — правило такое негласное? "А вдруг что-то произойдет, а нас тут не будет".
