Его руки смыкаются на талии, обвивают меня и прижимают к груди так крепко, будто Макс хочет спрятать меня от всего мира. Будто сам за меня держится, будто это я его опора, а не он моя, будто это у него колени дрожат, а голова так сильно кружится, что уже не понимаешь, где небо, а где земля. Карусель… чем дольше он целует меня, тем сильнее она вращается.
Никогда такого не испытывала. Нет — даже понятия не имела, что значит чувствовать нечто подобное. Это ни с чем несравнимо. Это удивительно. И страшно. Страшно ощущать себя неумехой в его руках. Но ещё более страшно понимать, что этот поцелуй новым клеймом вопьётся в мою память. Чувственный, сумасшедший, такой неправильный и такой идеальный поцелуй.
Позволять ему губам ласкать мои и нерешительно повторять движения…
Надеюсь, он не замечает, как дрожат мои губы. Как вся я дрожу…
Его язык, будто в танце кружит у меня во рту, неспешно скользит по гладким бугоркам нёба и будто подразнивает мой язык двигаться увереннее, ему навстречу. Ведь это так просто… Просто делать, как он.
Задевать его зубы своими и думать — «Так и должно быть?»
Судорожно, отрывками дышать… просто потому что перехватывает дыхание, от эйфории, от адреналина, от яркости и нежности момента, и ещё от десятков всевозможных чувств, которым я дам определение позже.
Задрожать, как лист на ветру, когда ладонь Макса заскользила вверх по моей спине, тёплые пальцы зарываются в волосы, мягко, подушечками пальцев, пробегаются по шее и поднимаются к затылку. Притягивает меня ещё ближе, если это вообще возможно, и поцелуй становится глубже, отчаянней, сильнее… до вспышек перед закрытыми веками, до вулкана взрывающегося внутри, до музыки в голове и онемения в кончиках пальцев, до жаркой пульсации внизу живота, над которой я тоже подумаю позже.
Не знаю, в какую секунду мои руки оказались на его шее — я это не контролировала. Холодные ладони касаются горячей пульсирующей кожи, и Макс судорожно выдыхает мне в рот, его плечи дёргаются, а руки продолжают прятать меня от всего мира — обнимают так крепко, что воздуха становится катастрофически мало… но это такие мелочи. Его губы на моих губах, вкус сладкой горечи, дыхание на коже, сила и желание с которой Макс меня целует — всё, что имеет значение. Время остановилось. Для нас двоих и сейчас, как никогда раньше, мне плевать что будет завтра. Есть сегодня. Есть я и он. Есть мы.
— Кхм-кхм! — Макс не узнаёт этот голос. А я — да. Резко дёргаюсь в сторону, пытаюсь сбросить с себя руки Яроцкого, но он не пускает, будто не видит ничего преступного в том, что мы делали. Будто мамы моей не видит!
А мама видит. Чёрт, мама всё видела… И с таким выражение лица, с каким она смотрит на меня сейчас, я прежде была не знакома. С ней будто короткое замыкание случилось, но по каким-то причинам до конца не вырубило.
— Здравствуйте, — а Макс с трудом улыбку сдерживает. Такую — ребяческую, будто нашалил и его за руку поймали. Ямочки на щеках вот-вот проявят себя в полной красе, а пунцовые пятна на щеках, которые явно появились не от неловкости, а от чего-то другого, мама вполне может расценить, как смущение, которым здесь и не пахнет. И это хорошо — то, что мама так расценить может.
И все молчат. Только раската грома не хватает для ещё большего нагнетания обстановки.
Макс вдруг слабо откашливается, притягивает меня к себе и шепчет на ухо:
— До завтра.
Киваю. Вроде бы киваю. С трудом вообще понимаю, что делаю — хочется сквозь землю от стыда провалиться.
Чувствую, как холодно становится, когда Макс отпускает мою руку, прощается с мамой и идёт к своему мопеду. Бросает на меня взгляд напоследок и вот теперь ямочки на его щеках появляются в полном своём очаровании.
— Лиза. Ты с ума сошла? Он привёз тебя домой на мотоцикле?
— Это мопед, мам, — вздыхаю, сбрасывая с ног ботинки.
— Мопед?.. Ли-ли-лиза… — Впервые вижу маму в такой растерянности. — Ты… ты… Он! Ты не знаешь, кто он?
— Знаю, — иду в комнату и обнаруживаю Полину ворочающеюся в постели.
— Что случилось? — спрашивает заспанным голосом.
— Ничего! — кричит из коридора мама, голосом на три тона выше её обычного.
Слышу, как на кухне гремит посуда, зажигается плита и на неё громко ставится чайник.
— Эй? — Полина глаз с меня не сводит, пока я сумбурными движениями ищу в шкафу домашнюю одежду. — Что случилось?
— Лиза, нам надо поговорить! — зовёт с кухни мама.
Приятного в разговоре было мало — догадаться не сложно. И главная угроза для того, чтобы я больше и думать не смела связываться с Яроцким, звучала, как «Ещё раз нечто подобное повторится, и я обо всё расскажу отцу. Знаешь, что тогда будет. Максим тебе не компания, Лиза!».
— И как же Паша?
А Паша значит компания!
— У нас с Пашей ничего такого не было, — отвечаю сбито, раскачиваясь на табурете.
— А… а разве вы не…
— Нет, мам.
— Нет, — вздыхает. — Хорошо. Ладно. Но Яроцкий… Лиза, ты хоть понимаешь, каким… каким стал этот мальчик?
— Говори, как есть, не подбирай слова!
У мамы от возмущения приоткрывается челюсть.
— Кто он? — а я всё так же спокойна. — Бандит? Алкоголик? Наркоман? Как ещё вы его с тётей Аллой прозвали?
