Максим повертел в воздухе фотоаппаратом и усмехнулся, а затем кивнул ребятам в сторону арки. Саша выкинул бутылку на землю и пнул ее, отпустил меня и ушел. Остальные последовали за ним. Я осталась одна среди похожих друг на друга домов и своих разбросанных вещей. Было жутко. Я плакала.
Не получилось убежать в этот раз. Получится ли в следующий?
Вечером мама наконец заметила то, что я отсутствую дольше положенного и что на простые вечерние прогулки это не похоже. От ее глаз не укрылись и насквозь мокрая одежда, полуразбитый телефон и «странное пятнышко на шее». Мне не хотелось объясняться. Прости, мама, не в этот раз.
День, а может, два комната была моим убежищем, в которое я никого не впускала и которое не желала покидать. Грязный желтоватый потолок стал бескрайним небосводом, а тусклая лампочка – и солнцем, и луной. Окна были наглухо закрыты, а плотные шторы – задернуты. Ни лучика света не проникало ко мне. Я пила воду и соки, почти ничего не ела, даже не поднимаясь с кровати. Накатила невообразимая слабость, которая не давала даже двинуться с места. Как там писал Бродский? Не выходи из комнаты, не совершай ошибку? Зачем тебе солнце?
«Если есть лампочка», – продолжила мысленно я.
Не получалось собрать себя в кучу, сконцентрироваться и сделать хоть что-то. Растерянность и заторможенность словно стали для меня какими-то волшебными оковами. В голове будто взорвалась атомная бомба: то бурлили мысли, догадки, предположения, то внезапно наступала подозрительная, пугающая тишина. Словно несуществующий сквозняк в комнате похитил эти мысли, словно вода из душа затекла в одно ухо, а вытекла уже с мозгами – это предположила мама.
К слову, о маме… Раньше в наших отношениях не чувствовалось особой семейности и понимания. Момент, когда нужно сблизиться, когда еще можно что-то поменять по-настоящему, кардинально, уже остался далеко позади. Я больше не верила в ее искренность, точнее, мне казалось, что ее куда больше заботит собственная личная жизнь. А эти странные порывы… Материнства? Так называется настойчивое желание разузнать все о личной жизни ребенка? Докопаться до него. В общем, это раздражало. Я чувствовала угрозу. От одноклассников, от друзей, от учителей, от семьи и, что самое страшное, – от самой себя.
Солнце всходило и скрывалось за горизонтом раз за разом. Я серьезно заболела, настолько, что все еще не вставала с кровати и пропустила несколько учебных дней. Это была не простуда, не грипп и не ОРВИ, а какое-то страшное, порабощающее бездействие. Каждый взглянет на такого человека и скажет: обленился, безалаберный дурак! Но не стоит забывать: голова руководит всем телом, и в голове могут быть большие проблемы. К ней надо относиться внимательнее, как к капризной девушке во время беременности. Я дала себе немного отдыха. Мама уехала на трехдневную экскурсию вместе с отчимом, а бабушка была слишком добра и, узнав, что внученьке нездоровится, оставила ее дома. Я нагло воспользовалась этим, потому что того одного дня отдыха мне было мало.
Совсем скоро, буквально на следующий день, в сети появились фотографии, те самые, которые Максим тогда сделал. Моя шея, мокрые волосы, блестящая кожа, растворяющийся в воздухе сигаретный дым. Его усмешка, бьющая больнее плетки. Пепел на коже. Ужас на лице. Я никогда не задумывалась, что фото могут отразить столько преследующего позора, столько отвратительного унижения, от которого мне теперь не отделаться.
В комментариях начался настоящий бум, но некоторые, удивительно, даже заняли мою сторону, хоть было их меньшинство. Лайки и репосты множились, пост активно распространялся в сети. Позднее мне в личные сообщения начали писать много гадостей, Реже – что-то сочувственное, но мне к черту это не нужно… Решаться было не на что, и я, закрыв глаза на все, удалилась из социальной сети.
На время реальность позабыла про меня, но вскоре вспомнила, и мне вновь пришлось включаться в повседневные дела. Я с удивлением узнала, что в школе устроили ремонт и всё левое крыло оказалось закрыто для учеников. Там постоянно гремели рабочие и жутко воняло краской. Значит, и третий этаж закрыли – уже немного спокойнее. Некоторые уроки теперь проходили на свежем воздухе, часть отменяли. Небольшой плюс к личному времени.
Бабушка стала готовить небольшие пакетики с продуктами, а затем куда-то их относить. Возвращалась она всегда грустная, о чем-то причитала, постоянно повторяла «Как же так, все же хорошо у них было… Жалко, жалко». Я не знала, о чем она говорит, и знать не хотела. Создавалось такое чувство, что она подкармливает бездомных. И хоть в этом нет ничего зазорного, такое внезапное стремление казалось странным.