Я вышла из подъезда и подняла взгляд. Небо, такое чистое, далекое и необыкновенно холодное, притягивало своей очаровывающей глубокой бездной, простором для фантазии. Наконец-то я смотрела в него, а не в желтый потолок своей комнаты. Звезды горели ярко и казались огромными. Они подрагивали и светились, и на секунду в голову пришла мысль, что они живые и передают человечеству важную информацию посредством азбуки Морзе. Длинный сигнал – яркое свечение, короткий – более тусклое. А человечество такое глупое… восхищается их красотой и думает, что звезда – лишь скопление газа в бескрайнем космосе. Я невольно улыбнулась и вдохнула свежего воздуха, немного успокаиваясь и внутренне готовясь к небольшому столкновению.
До нужного дома оказалось буквально рукой подать. Там, на входе в единственный подъезд, даже не было домофона, а старые деревянные двери были расписаны красками и маркерами, как и внутреннее пространство.
Я поднялась по лестнице и позвонила в дверь, надеясь, что мне никто не откроет. Но тут же раздались медленные шаги, а в следующее мгновение предо мной предстала по-настоящему необычная картина: Максим, чертовски усталый, с синяками под глазами и разбитой скулой, в растянутой клетчатой рубашке и свободных спортивных штанах, босиком и с прихваткой в руке. До меня донеслись запах жареной картошки и шипение сковородки с кухни. Бабушкины продукты уже пошли в дело.
– Настя? – Он вскинул брови и оперся плечом о косяк. – Чего пришла?
– Бабушка попросила передать. – Я плотно сжала губы и подняла на него подозрительный взгляд, выведывая потенциальные опасности.
– Она уже и так дала мне много чего. Иди домой.
Максим тяжело выдохнул и развернулся, но внутри будто бы что-то щелкнуло, и я проскользнула за ним в квартиру.
– Если я вернусь с курицей обратно, она подумает обо мне невесть что.
– Курица? Серьезно? – Он усмехнулся и кинул прихватку на стол.
– Да. – Я кивнула, поставила пакет на тот же стол и достала нереально большой комок, очень теплый и ароматный. – Вот твоя курица.
– Разверни ее или, еще лучше, принеси на кухню. У меня сейчас картошка сгорит.
В голове не укладывалось то, что я сейчас видела. Тот, кого я так боялась, к кому зареклась приближаться, кто доставил мне столько неприятностей и запугал постоянной сменой настроения, сейчас был таким… домашним, безобидным и усталым?
Я прошла на кухню, поставила курицу на стол и развернула полотенце, затем бесконечный слой газет и полиэтиленовую пленку. Пока я выкладывала курицу на большую тарелку, Максим стоял у плиты, зевал и мешал картошку, что невольно вызывало умиление.
– Чай будешь? – неожиданно спросил он, поворачиваясь и кивая на старый электрический чайник буквально у меня под локтем. – Щелкни.
Я включила чайник и осмотрелась. Маленькая, совсем маленькая кухня с потрепанными обоями и таким же желтым потолком, как у меня. От советской люстры и прямо до стены шла трещина; линолеум на полу был немного драным, в разводах и будто чем-то разъеденный. Узенький стол, хлипкие деревянные табуретки. Давно я здесь не была. Раньше, в детстве, этот стол казался огромным. Мы прыгали с него на пол, на кухонный гарнитур, падали, смеялись и вместе заливали раны йодом.
Никто, посмотрев на Максима в школе, не сказал бы, что он так живет. Матери в квартире не было; царила невыносимая тишина.
Справа от меня стояла конфетница, в которой горкой лежал тот самый «Дюшес». Маркера рядышком не было, и выглядело все столь невинно, что на мгновение показалось, что это совсем не Максим – автор тех непонятных букв.
– Буду.
– Ну так наводи. Помнишь же, где чашки?
Я встала и, подойдя к небольшому навесному шкафу, достала одну большую чашку с тремя сколами на краю – это мы в детстве ее роняли, проверяя на прочность, – и чашку поменьше, ярко-голубую, с нарисованными гномиками. Если честно, это вызвало искреннее удивление. Почему он не выкинул мою чашку? Почему все это время она стоит в его шкафу? Дает ли он ее кому-то, кроме меня?
Сахар и заварка лежали на том же месте. Может, в жизни изменилось действительно многое, но только не в этой квартире. Я заварила чай. В голове били воображаемые колокола, мозг надрывно кричал: «Беги отсюда!» Но я не бежала.
– Слушай… – сев на табуретку и выдержав небольшую паузу, подала голос я и взглянула на него, а точнее, на его широкую спину. – Максим.
– Что? – Он переложил немного пережаренную картошку в тарелку, нарезал пол-огурца, сел рядом и сделал глоток чая. – Помнишь, сколько сахара мне нужно. Умничка.
Я закатила глаза и цокнула языком, чувствуя некоторую неловкость, но тем не менее ощущая себя вполне… спокойно. Повода паниковать пока не было.
– Помню. Скажи мне, что за фигню ты творишь? Зачем? – Небольшая пауза. Глоток чая. – Тебе не кажется, что возраст, когда нужно понтоваться и выкаблучиваться перед своими друзьями-парнями, уже прошел? Что пора вести себя нормально.
– Жить нормально – скучно. Разве не так? Мы говорили об этом в детстве.
– Можно разнообразить свою жизнь другими способами. – Я нахмурилась. – Не обязательно продолжать играть в старые игры и портить мне жизнь.