Он задумался, потер подбородок и отхлебнул остывшего чая.
– Не убегай. Поддайся мне. Не борись. Тогда, может быть, все изменится.
– Может быть.
– А если не станешь меня слушать… То помни, зачем ты начала.
– Я помню.
– Зачем же? – Максим легко усмехнулся, поднялся и, подойдя ближе, облокотился о стол совсем рядом.
– Чтобы доказать, что я больше не боюсь.
– Но ты же боишься сейчас. Боялась на мосту. И в тех домах. И в школе боишься.
– Боюсь, – нехотя призналась я.
– Тогда к чему все это?
– Я не знаю.
– Я жду нашей встречи каждый день. – Он признался так легко, будто сказал «привет».
Я внимательно на него посмотрела и облизнула пересохшие губы. Голова немного кружилась. На кухне было темно. Хорошо, что эта темнота скрывала мое лицо.
– Может быть, когда-нибудь мои попытки к чему-то и приведут. И я узнаю, что творится в твоей голове. – Пальцами он коснулся моего лба. – Ты вот немного узнала о том, что творится в моей. Правда же?
– Правда. Но… – Я резко встала и вышла в коридор.
Что-то внутри подсказывало, что пора бы взяться за ум, заткнуться и уйти. Сердце танцевало чечетку на больных ребрах. Я нервно сглотнула и грубовато, быстро сказала:
– Ты никогда не узнаешь о моих чувствах, и нам никогда не стать ближе, чем сейчас.
Это сработал какой-то внутренний защитный механизм: я будто бы заранее пыталась сказать «нет» и заставить саму себя в это поверить. Я сжала кулаки и, не слыша его легкого вздоха, направилась к выходу. Максим пошел следом, но не дал ни обуться, ничего. Мягко взял меня за плечи, улыбнулся и довольно на меня посмотрел.
– Уверена?
Он подался вперед и, не дав ответить, накрыл мои губы своими, целуя слабо, едва ощутимо, невинно, но так сладко и чувственно, что у меня закружилась голова и перехватило дыхание. Вмиг исчезло все: стены, потолок, пол, легкая прохлада. Я даже не слышала, как кто-то звонил в дверь. Все лицо пылало. Кончики пальцев занемели. Я невольно прикрыла глаза. Все мысли стали прозрачными и невесомыми, совсем ничего не значащими. Он слегка отстранился, горячо дыша во влажные губы. Это опаляло, заставляло покрываться приятными мурашками. В груди теплилось удивительное чувство.
– Я думаю, тебе пора.
Максим взглянул на дверь. Видимо, ему было точно известно, кто пришел. Я, сглотнув, отошла и кое-как зашнуровала кеды, чувствуя, что мир еще плывет перед глазами, а сердце совершает кульбиты.
Максим отпер дверь и, склонившись, тихо шепнул мне на ухо:
– Ты обязательно поймешь, каково это.
Я промолчала, понимая, что на меня накатила странная слабость. Кто к нему пришел – так и осталось загадкой. Спотыкаясь, я быстро спустилась по ступенькам и убежала домой, не зная, что и думать.
Это новый порог, после которого ничего не будет как прежде? Или какой-то очередной ход? Просто маневр? Мне всем сердцем хотелось верить, что это внезапный порыв таившихся внутри чувств, искренний, без какой-то подоплеки.
Этот чертов вечер перевернул все с ног на голову. Я лежала на кровати, смотрела в открытое окно и думала: что же это было, а главное – что дальше? Было всего несколько вариантов, и все они меня не устраивали. При новой встрече он меня засмеет, а еще хуже – расскажет все Егору или Роме, а может, и Саше. И тогда они начнут нападать на меня, достанут везде. Первый вариант. Второй чуть более мягкий, но тоже не самый приятный: Максим будет прожигать меня взглядом, шушукаться за спиной, а я буду дергаться и переживать. А может, он пустит слухи. То, что поцелуй был искренним, – третий вариант, но, если честно, насчет него возникало больше сомнений, чем насчет других. Был еще и четвертый вариант, конечно… но слишком невероятный, и я не уверена, что мною желанный. Хоть он, по крайней мере, не нес в себе никакой угрозы.
Мама все так же пыталась наладить со мной контакт. Окружила подозрительной заботой. Позвала позавтракать в кругу семьи, рассказала, что у нее появилось больше возможностей бывать дома и проводить время со мной. Предложила смотаться за одеждой, поболтать и поесть мороженого в какой-то кафешке. Я сказала, что мы сходим обязательно, но позже. К покупкам с мамой я была не готова – они обязательно превратятся в «Настя, смотри, какое замечательное нежное платье!». А сейчас у меня попросту не было сил, ни моральных, ни физических, чтобы ей противостоять. Чтобы вообще противостоять кому-либо и чему-либо.
Я пришла в школу вымокшая практически насквозь. Уже, черт возьми, начался май, и дожди были совсем не в радость. Хотелось тепла – такого летнего, мягкого, желанного, как, например, от любимой маленькой батареи. Я вздохнула. По пути в класс я часто морщилась: на лестницах, у кабинетов, в коридорах стояли банки с краской, а что самое противное – открытые. Везде воняло этой проклятой краской, причем настолько, что у меня закружилась голова.