– Но я никогда ещё не составлял! – краснея от стыда, признался Клыш.
– То – не принимай в голову. Главное, чтоб подпись следователя стояла. А акт я и сам напишу, – отмахнулся Боб. – Так что, выручишь?
Клыш, тяготившийся обыском, охотно кивнул.
– Тогда поторопись. Надо ещё в Сумбатовскую больницу доскочить. Там стажёрка из мединститута воров видела. Может, получим приметы. Глядишь, сразу и повяжем.
– Нечего вам в больницу попусту гонять, – вмешался Мещерский. – Стажёрка эта в соседнем бараке у завклубом живёт.
– Це дило! Спасибочки, ваше сиятельство! – обрадовался Меншутин. – Клыш, жду!
Данька подхватил сумку, подошёл к Гутенко.
– Заканчивай опись сам! – распорядился он. Громко, для всех, уточнил. – И чтоб, кроме договоров, никаких других изъятий!
Недовольный Гутенко головы не поднял.
– Фамилия этого завклубом – Першуткин! – подсказала ожившая Маргарита Прокофьевна. – Первый барак от ворот.
Она заискивающе скосилась на сына, не сболтнула ли вновь чего лишнего. Клыш обернулся поблагодарить, – увидел, как Мещерский ласково приобнял мать за трясущиеся плечи, поцеловал в светящуюся макушку.
Бориса Першуткина Данька не видел со школьных времен. Слышал, что закончил тот Институт культуры и был распределён в район заведующим сельским клубом. Не знал только куда. Теперь узнал – в Чухраевку. Поселили Першуткина в полутёмном двухкомнатном отсеке длинного щелястого барака. Несмотря на лето, в бараке было сыро. Когда Клыш вошел, кто-то полуголый, сидя у печки на корточках, как раз подкидывал поленца. Сначала Клыш решил, что это женщина, – по голым округлым плечам до пояса свисала плотная масса мокрых волос. Но потом человек обернулся на скрип двери, и в отсветах огня Клыш узнал Першуткина. За эти годы Борис переменился: лицо его, и прежде округлое, как-то чуть расплылось, будто разбабело.
– Даниил? – удивился он. – Откуда?.. А я вот гриву сушу, – он горделиво тряхнул длиннющими, хотя, по правде, жидковатыми волосами. Полетели брызги. – На шиньон отращиваю, – пояснил он. – Видишь, куда после института засунули. Прозябаю.
– Ну, похоже, не один прозябаешь… Никак женился? – Клыш кивнул на угол за печкой. Там на табурете стоял эмалированный таз с бельем, а над ним на провисшей верёвке висели на деревянных прищепках свежепостиранные женские трусики, маечка, лифчик.
Першуткин странно смутился.
– Да нет… – он замялся. – Это просто… А ты откуда вдруг?
– Меня тоже жизнь забросила – нынче в милиции служу, – Клыш прошелся, поддел ногой поленце… – Ночью подломили поселковый склад. А твоя… барышня, говорят, видела…
– Ах это! Да, да… Сейчас предупрежу! – Першуткин, суетясь, закрыл заслонку, поднялся. Открылась внутренняя дверь, и, напевая, вошла молодая женщина в наброшенном на голое тело сатиновом халатике – с головой, обмотанной банным полотенцем.
– Першуткин, почему до сих пор печь не растоплена? Не видишь, женщина голая, а стало быть, голодная? – весело выкрикнула она. Высунула из-под полотенца распаренное личико и, ойкнув, осела. Невольно клацнул зубами и Клыш, – то оказалась Кармела.
– Данька! – счастливо пробормотала она. – Данечка! Жив!.. Нашёл!
Она всмотрелась в вытянувшееся лицо его и – сникла. Только теперь сообразив, как всё это выглядит со стороны… Поспешно запахнула халатик.
– Мир да любовь! – поздоровался Клыш просевшим голосом.
– Даня! Это не то, что ты подумал, – теряясь, произнесла она.
– Опять не то? – на щеке Клыша установилась кривая усмешка.
Кармела скользнула требовательно по потному от страха Першуткину. Но тот лишь вжал голову в плечи. Она сглотнула и сухо закончила:
– Впрочем, это не твоё дело.
– Уже не моё, – согласился Клыш. В каморку энергично вошел Меншутин. Застыл, озадаченный.
– О как! Шерочка с машерочкой, – бесцеремонно оценил он увиденное. – Надо же, как жизнь выворачивает… Выяснил? – оборотился он к Клышу.
– Выясняй сам, – Клыш выскочил на свет. Входная дверь жахнула о косяк.
Через несколько минут вышел следом и Меншутин.
– Она его на отшибе, у леска, встретила. Недалеко от общежития «химиков». Шла из больницы, решила дорогу сократить. А он как раз водку из ящика в рюкзак перекладывает, – сообщил он. – Говорит, даже не сразу сообразила, что из магазина. Если б грозить не начал, может, и вообще мимо прошла.
– В лицо узнала?
– Да. Как-то бодягой его лечила. Стёпка Сенат со сто первого километра. Могла, дурёха, запросто нарваться, – он-то её тоже узнал. Но девка, по всему видать,
К тому ж свезло – кто-то мимо проходил. Убежал. Похоже, к общежитию. Их там, химиков, человек десять. Судя по числу водяры – уже перепились, а стало быть, – беспредельны. Милиция-не милиция – глаза залиты, на всё пойдут. Может, и оружие есть… Так что, попробуем сами взять или – подкрепление вызовем? – он испытующе глянул на Клыша.
– Брать, конечно! Уйдёт – ищи после по всему Союзу, – Данька, не мешкая, первым вскочил в уазик.
– Кузьмич! К общаге «химиков»! – приказал Меншутин пожилому сержанту – водителю. Обернулся к Клышу:
– Оружие есть?
– А как же! Авторучка.
