Дверь распахнулась. В палаты, с алабамом на поводке, ворвался высокий худощавый мужчина с редеющей со лба курчавой шевелюрой, с косичкой, собранной в пучок, с холеной, поблескивающей серебром бородкой, в джинсовом, в обтяжку костюме. Ему можно было бы дать лет сорок, если б не глубокие морщины на лице и стариковские складки на шее – из-под сбившегося платка.
Клыш глянул и посерел. Перед ними застыл тот самый бородач, что спас его, отказавшись опознать после демонстрации. Сейчас он недобро, лоб в лоб, смотрел на Гутенко, хорошо ему знакомого.
Узнал бородача и Алька. Хотя видел его аж десятилетним пацаном. Это было в ту эпоху, когда на улице Вольного Новгорода ещё не посносили деревянные дома вдоль трамвайной линии. В одном из них – точнёхонько перед домом Шёлка, жила одинокая ткачиха Валентина Хахина. Разбитная разведёнка. Любимым развлечением пацанья было выследить очередного ночного гостя и, когда в доме погаснет свет, устраивать постукалочку – стучать в стекло камешком, привязанным к нитке, за которую дёргали из кустов. Из дома выскакивала полуголая Хахина. Её истошная матерщина доставляла пацанью несказанное удовольствие.
Но однажды вместо Валентины выскочил сухощавый бородатый мужик – в майке и трениках, натянутых наизнанку. С ходу всё сообразив, он поозирался и побежал к кустам, за которыми пряталась проказливая троица. Клыш, Граневич и Поплагуев припустили к Дому шёлка. Но, видно, постукалочку они затеяли в самый неподходящий момент, – рассвирепевший бородач погнался следом.
– Поубиваю сволочей! – пообещал он.
Вид его был страшен. Надеясь оторваться, шкодники вбежали в третий подъезд, пулей взлетели на верхний этаж, через незапертую дверь проникли на чердак. Оттуда на покатую крышу. Спрятавшись за конёк, прислушались. Злобный преследователь не отставал. Шаги его уже топали по чердаку. Пощады ждать не приходилось. Пацанов со страху заколотило.
Данька выглянул с крыши. Далеко внизу блестел после дождя дворовый асфальт. Но метром ниже вдоль стены выступал узенький карниз, по которому – если повезёт – можно добраться до водосточной трубы в десятке метров правее. Загрохотала кровля – свирепый бородач выбрался на крышу.
Скинет! – определил Оська.
Клыш решился. Перебрался через бордюр, нащупал карниз ногами и, вжавшись в стену спиной, двинулся к водостоку. Следом, хоть и трясясь со страху, перелез Оська. Его качнуло вперёд. Данька успел ухватить за руку.
– Вниз не смотреть, – приказал он.
Так вдвоем, рука в руке, приставным шагом они двинулись к спасительному водостоку.
– Давай же! – крикнул Клыш Альке. Но тот, боявшийся высоты, лишь мотнул головой. «Пусть уж сам сбрасывает», – решил он.
Через полминуты над ним нависла всклокоченная борода. Алька зажмурился.
– Где остальные?! – услышал он хриплый, искаженный подостывшей злобой голос. Говорить Алька не мог, – молча ткнул рукой. Незнакомец перевесился, глянул. Посерел. Губы задрожали. Бухнулся на колени.
– Господи, пронеси! – донеслось до Альки. – Спаси их и меня, грешника!
И всё время, пока два смертника двигались по карнизу, продолжал бормотать. – Только не смотрите вниз! Мальчишки, дорогие, только не смотрите вниз!
Дождался, когда добрались они до трубы, ловко, по-обезьяньи, спустились вниз.
– Спасибо тебе, Господи! – выдохнул он. Поднялся, уже мелованно-белый, и, покачиваясь, ушёл.
Больше Алька его не встречал. До сегодняшнего дня.
– Кто это, мама? Почему это здесь, мама? – встревоженно произнес вошедший.
– Так я полагала – к тебе… – Маргарита Прокофьевна засуетилась. Лицо пошло пигментными пятнами. – Разве нет?
– Мама, мама! – укоризненно повторил сын.
– Я была уверена… Он даже по-французски говорит… – она показала на Клыша. – Эти же не говорят!
– По-французски? – хозяин прищурился. Мазнул безразличным взглядом по Клышу, оглядел остальных.
– Так чему обязан? – обратился он к Гутенко.
– Гражданин Мещерский! У нас постановление на обыск! – отчеканил тот.
– Будьте любезны предъявить, – потребовал Мещерский.
Клыш неохотно выступил вперёд.
– Я – следователь райотдела! – представился он. – Постановление на производство обыска выписано мною.
– Надо же! – поразился Мещерский. С плохо скрываемой брезгливостью. Всё-таки, оказывается, признал.
Клыш насупился.
– Ваше уголовное дело возобновлено по вновь открывшимся обстоятельствам, – объявил он.
Мещерский скривился:
– И что же это за обстоятельства на сей раз?.. Вроде, в прошлый раз всё исподнее перетряхнули.
Тут он искоса заметил, что посеревшая мать покачивается и, кажется, готова упасть в обморок. Подхватил. Усадил в кресло. Забормотал по-французски:
– Мама! Не выказывайте страха. Не забывайте, с кем имеем дело. Это же быдло!
– Но он же говорит по-французски! – повторила Маргарита Прокофьевна. Как неотразимый аргумент.
– Пол-Африки говорит по-французски, – сын ощупал её лоб, оттянул веко. Дотянулся до комода, вытащил пузырек валокордина, инкрустированную золотом рюмочку. Накапал. – Потерпите, мама. Скоро легче станет.
