– Это дежурный врач. Пациент очнулся. Можете приезжать для допроса, – разнеслось по кабинету.
Данька замялся:
– А если хотя бы завтра после обеда?
– Тоже можете, – ответили ему. – Если не очень нужно застать живым.
– Еду, – Клыш с тяжёлым сердцем разъединился.
– Никто за тебя эту долю не выбирал, – по-своему посочувствовал Трифонов.
Только в понедельник – ни свет, ни заря – на первой электричке Клыш выехал, наконец, в Чухраевку.
В полупустой электричке сидел он, прижавшись к окну, с блуждающей улыбкой. Нетерпеливо поглядывал в окно, за которым еле-еле проплывали городские окраины, смешанные леса, – электричка ползла, останавливалась, бесконечно пропуская скоростные поезда. Данька бессильно ругался. Он торопился застать Кармелу, прежде чем та уйдёт на работу. Кажется, будь хоть какая-то возможность, выскочил, подпёр бы состав плечом и так и дотолкал бы до станции.
От платформы и вовсе бежал. Лишь ближе к Колдовскому терему перешёл для солидности на неспешный шаг. Впрочем, при виде барака вновь припустил. Так что в квартирку Першуткина, вопреки первоначальному замыслу, влетел.
Боря Першуткин, в спортивной шапочке, вновь колдовал у печи. В одиночестве. Увидев Клыша, демонстративно сдёрнул шапочку, продемонстрировав обскоблённый налысо череп.
– Нету её, – коротко сообщил он. Да Клыш и сам, едва перешагнул порог, увидел, что следы женского пребывания исчезли. Вовсе исчезли.
– А нечего было форс держать, – упрекнул, оставив обычную деликатность, Борис. – Я ей ещё в пятницу по приезде рассказал про тебя. Как рассказал, так и стала ждать. Пятницу, субботу ждала, напевала. С дежурств не возвращалась – врывалась. Воскресенье – от стены к стене всё моталась. На меня принялась кидаться. А ближе к ночи Баулин на обкомовской «Волге» подкатил. С букетищем гербер. Уговаривал замуж, на коленях ползал. Красиво уламывал! – мстительно припомнил Першуткин. – Я пытался отговорить. Но знаешь её – мол, раз не приехал, так и не больно надо. В общем, вспыхнула, сама себя накрутила и… По ночи уехали.
Першуткин сбился. Участливо посмотрел на гостя. Всё-таки не удержался – повторил:
– Нельзя в любви гордыню холить.
Клыш безысходно кивнул. Как же коротка оказалась дистанция меж счастьем взахлёб и безысходностью. Опустошённый, валко выбрался он на улицу. Опустился на барачную скамейку. На тяжелом, кучевом небе зарождалась гроза. Тучи затушевали терем. Закапали первые дождинки, заблистали молнии. Было ощущение, будто одна из них угодила в самого Клыша, пропустила разряд, и всю весёлую озорную удаль и предвкушение счастья, что владели им эти дни, вбила в землю, оставив обмякшую, никчёмную плоть. Кровь текла из прокушенной губы.
Данька откинулся затылком о бревно.
Он даже не видел, как открылись ворота Колдовского терема, как выехала перламутровая «девятка», вышел из неё Мещерский. Поколебавшись, подошел, подсел. Полы незастегнутого вельветового пальто его разлетались на ветру.
– По мою душу, конечно? – уточнил Мещерский. Совершенно уверенный, что следователь приехал к нему.
«Не по твою. Свою потерял», – хотелось ответить Даньке.
– Не возражаете, если прямо здесь побеседуем? – предложил Мещерский. – А то в доме мама. В прошлый раз еле отошла. Увидит, перепугается заново.
Через распахнутые ворота виден был кусок «усадьбы». У забора пололи клубнику. На скамеечке сидела графиня, палкой указывая на сорняки. Вдоль грядки в замусоленной телогрейке ползал Кутёшин, подталкивая перед собой медный тазик.
Ни с кем не хотелось общаться Клышу. Тем более говорить о деле с подозреваемым. Но этот подозреваемый уже сидел рядом, бок о бок. Клыш повёл плечами, встряхиваясь.
– Я ознакомился с вашими материалами… – произнёс он.
– Опять у них материалы! – Мещерский, казалось, безучастный, внезапно взорвался. – Словцо какое устрашающее! В сороковых – материалы, нынче – материалы. И что там, что здесь – просто желание во что бы то ни стало посадить. От одних отобьёшься, следом другие – с новыми бумажками. Дети рождаются, чтоб жить. А жандармы для чего рождаются? Чтоб не давать жить другим?.. Теперь вот Вы!.. Слушайте, у Вас неплохой французский, и хорошей литературы, как слышал, не чураетесь – что Вас-то занесло в эту гоп-братию? Запугали после той демонстрации?
Данька оскорбился.
– Я вам не жандарм! Я следователь. И поступаю, как считаю нужным. А испугать меня не так просто, как Вам бы хотелось… За мной, да будет вам известно, – Афган!
– Зачем? – заинтересовался Мещерский.
– Что зачем?
– В Афганистан зачем? Вас заставили?
– Я воевал! Добровольно! За Родину! Потому что патриот! – проскрежетал Клыш.
– Вижу, вижу! – закивал Мещерский, разглядывая ожоговое пятно на шее следователя. Он уже жалел, что в сердцах сорвался и затеял бессмысленное препирательство с человеком, от которого зависела его судьба. И всё-таки норов, с которым не умел сладить, вновь подтолкнул.
