Об одном, правда, умолчал он даже в запале. И с чём предстояло разобраться отдельно. Из пяти изъятых договоров три самых крупных были заключены артелью Мещерского с Опытно-производственным хозяйством «Химик». И на всех трёх под подписью директора ОПХ стояла виза Земского.
КЛЫШ на комбинате. Встреча с Земским.
Как в детстве, Клыш шёл по сиреневой аллее к комбинату. Пересменка закончилась, и встречных попадалось немного. Зато сирень за эти годы разрослась так, что Московское шоссе уж не было видно. Лишь глухие гудки да посвистывание тормозов подтверждали, что трасса неподалёку.
В здании администрации, в обширной приёмной, объединявшей два главнейших кабинета, – директора и его первого заместителя, стоял гул от десятков голосов, которым аккомпанировал стрекот пишущих машинок. Оба кабинета были распахнуты, и меж ними с озабоченным выражением сновали люди. Вот-вот должна была начаться директорская планёрка.
Дождавшись, когда одна из секретарш выкрутила из каретки готовый текст, Клыш, оттеснив плечом очередного просителя, предъявил удостоверение. Женщина подняла усталые, в морщинках, наспех подведённые глаза. С интересом посмотрела на молоденького следователя.
– Мне надо срочно повидать Земского, – сообщил Клыш с важностью.
Лицо секретарши, дотоле приятственное, сделалось отстраненным. Будто услышала что-то неприличное.
– У Анатолия Фёдоровича время расписано на весь день, – назидательно произнесла она. – И у всех срочно.
Она потянула к себе журнал регистрации:
– Попробую, впрочем, втиснуть вас в график.
Из двери своего кабинета как раз выглянул Земский. Разглядел Клыша.
Данька вытянулся, дурашливо бросил руку к несуществующему козырьку:
– Товарищ заместитель Генерального директора, следователь Зарельсового РОВД лейтенант милиции Клыш прибыл для представления!
– И каблучками эдак, – подсказал Земский.
Клыш ловко щелкнул. Растёкся в улыбке:
– Здравствуйте, дядя Толечка.
– Здравствуй, Даниил.
Земский окинул Даньку цепким взглядом, подметил тонкий шрам, обострившиеся, будто подсохшие скулы, пергаментное ожоговое пятнышко на впалой щеке и – большое, в полшеи.
– С чем пожаловал?
Клыш молча протянул договоры.
Земский посмурнел. Кинул взгляд на настенные часы.
– Зайди!
Завёл Даньку к себе, плотно прикрыл дверь.
– Так что у тебя по Мещерскому?
Клыш откашлялся, настраиваясь на ироничный, привычный для Земского тон разговора.
– Мягко выражаясь, грубо говоря, – антисоциальный тип, – начал он витиевато. – Две судимости. Упорное нежелание работать, как все, – по трудовой книжке. Не раз возбуждали уголовные дела по частнопредпринимательству и занятию запрещённым промыслом. Но – всякий раз ускользал. А ныне на новых дрожжах расцвел: под прикрытием артели, вопреки действующим нормативам, заключает договора с частными лицами и госпредприятиями, в которых выступает по сути
Клыш значительно постучал по договорам.
– И на комбинате у него явно есть сообщник, который эти мухлёжные, втридогора, договора устраивает и наверняка под это имеет откаты. Понимаю, дядя Толечка, что у вас таких договоров ворох, и времени каждый пролистать не хватает. Но кто-то же вам на подпись их подсунул.
Земский склонился к селектору:
– На пятнадцать минут меня нет… Знаю, что Комков на месте. Пусть без меня начинает… Ты зачем в милицию пошел? – без паузы обратился он к Клышу.
Лицо Даньки вытянулось.
– У тебя элитный вуз, языки. Такие юристы по нынешним временам нарасхват. А ты в зачуханный райотдел! Зачем, спрашиваю?
– Так…
– Две судимости, – повторил Земский – желчно.
– Так точно-с! – процедил Клыш, распознавший издёвку. – Первая, изволите знать, – за незаконный переход границы. Родителей – за шпионаж!
– Так ты, стало быть, в милицию шпионов ловить пошёл?! – полные губы Земского запузырились.
– Дядя… Анатолий Фёдорович!
– Справочки почитываешь! Семнадцатилетний пацан, родившийся в эмиграции, которого родители воспитали в любви к родине! И который о родине этой с младенчества грезил! Мамочка на ночь вместо сказок рассказывала. Мещерские во время оккупации год прятали у себя еврейскую семью. Знаешь, чем это грозило?
Клыш от стыда запунцовел, – вспомнил жестокое обвинение, брошенное им Мещерскому.
– Он не говорил этого.
