Кресло было отвёрнуто к окну, выходящему в парк, по которому прогуливались выздоравливающие. Через распахнутые фрамуги тянуло густым, до одури знакомым запахом. В Узбекистане зацвела сирень!
– Сержант Клыш по Вашему приказанию прибыл, – войдя в кабинет Главного, отчеканил уставное Данька.
– И это замечательно!
Кресло крутнулось. Данька оторопел, – золотой фиксой ему улыбался дядя Слава Филатов. Вскочил. Приобнял за плечи. Правда, удержать на лице беззаботную улыбочку стоило Филатову немалого усилия. Плечи, которые запомнил литыми, исхудали. Жёсткие, с курчавинкой волосы полегли, будто придавленные катком тра́вы. Плохо выбритые щёки втянулись. От брови к уголку упрямого рта протянулся неровный жилистый шрам.
Из-под вытертого больничного халата выглядывали бинты. Но не они потрясли видавшего виды комитетчика, и даже не ожоговое пятно на исхудавшей шее. Обугленными казались глаза, прежде цепкие и насмешливые.
Клыш заметил заминку, усмехнулся понимающе.
– Крепко же над тобой моджахеды потрудились, – посочувствовал дядя Слава.
– Как раз моджахеды к этому – ни сном, ни духом!
– Знаю! – коротко, обрывая опасный разговор, бросил Филатов.
– Что, дядя Слав! Матушка запустила тебя похлопотать за будущего арестанта? Или – пока не знает, что меня сажают?
– Знает, что к тебе еду. А запустила – за благословением, – дядя Слава широко ощерился. – Зову замуж. А она без твоего согласия наотрез. В общем, брюки доброго сукна пачкать о заплеванный кафель не стану, но, считай, я перед тобой коленопреклоненный. Откажешь – останусь без жены. Так что, можно подняться за отеческим лобызанием?
– Подымайся, – разрешил Клыш. – Считай, – благословил.
Тут же растворился в широких объятиях.
– Не так нежно, – Данька поморщился от боли.
Оплошавший дядя Слава отодвинулся.
– Тогда отметим. Пока до тебя добирался, оголодал, – соврал он. Предвкушающе потёр руки. Поднял с пола объёмистую, наполненную снедью корзину, выудил бутылку коньяка. Смахнув рукавом со стола бумаги, принялся расставлять тарелочки, блюдца с закуской и разносолами, ароматную, дышащую пловным духом кастрюльку.
Клыш невольно сглотнул. С трудом заставил себя не смотреть на еду.
Дядя Слава первым выпил коньяку, жадно, для виду, зачавкал. Глядя на него, перестал жеманиться и Данька.
Какое-то время стояли лишь хруст да бульканье.
– А насчет того, что мать знает, а что нет, – дядя Слава обсмоктал крылышко рябчика. – Думаю, правильней будет, если про орден от самого героя услышит. То есть от тебя. К ордену тебя, парень, собираются представить.
Клыш поперхнулся.
– Твоя работа?
Дядя Слава смолчал. И тем на вопрос ответил.
– Были, конечно, неприятные варианты, – признал он. – Надеюсь, понимаешь, что шансов доказать свою правду у тебя хрен целых и столько же десятых. Тем более, моджахед, тебя стрельнувший, погиб.
– Убили всё-таки! Пацаненок десятилетний…
– Что в рапортах было, то и передаю. А из автомата и в пять лет пальнуть можно.
Посерьёзнел, скрыв золотые фиксы.
– Вижу, надоело в войнушку играть. Будем комиссовываться?
– Будем, конечно, – сдержанно подтвердил Клыш. Но уже подступило негодование, что крепло многие месяцы. – Дядя Слава! Вот ты скажи, как же получается. Собрались десяток старпёров и повелели: быть войне! Вроде, и с благой целью. Друзья по коммунистической вере. Кому и помочь? А после одно за другое цепляется, и пошло: кровь за кровь. И уж они давно не друзья, и мы для них давно не спасители, а оккупанты. Через короткое время никто уж не вспомнит, с чего началось и кто за кого стоял. Закон один: прикрывай того, кто рядом, и коси поголовно всех, кто напротив. И в обратку – грузы двести. Борт за бортом! Борт за бортом! Скольких схоронил. А сколько других в вурдалаков обратились, кому уж вовсе все равно кого мочить. Тысячи и тысячи смертей с двух сторон, тысячи укладов порушенных, детей нерождённых. А кто скомандовал, без ума, – будто с гуся вода.
– Не ко времени разговор. После бы это, дома за рюмкой, – вполголоса ответил Филатов. – Но раз уж накипело, скажу – не в тебе одном эта боль. Пока судьбоносные решения будут зависеть от прихоти одного-двух, вознесённых волею случая, не будет такой стране счастья. Нам бы не по чужим домам шастать, свою правду колом вбивать. В своём бы порядок навести, прежде чем развалится.
– Что развалится? – Данька аж сглотнул.
Насупился улыбчивый дядя Слава, спрятались глубоко весёлые золотые фиксы.
– Да единый и нерушимый. Сам боюсь думать. Хотя как не развалиться, если уж то проржавело, что вечным казалось. Все нынче перестроились да ускорились – вперегонки кинулись лёгкую добычу расхапывать. А государственников, чтоб страну подпереть, на поверку оказалось не так, чтоб много. Каждый штык на счету.
– Приплюсуй ещё один! – с энтузиазмом произнёс Данька. – Демобилизуюсь, закончу спехом вуз и сразу в КГБ. Чистить эту ржу. Чтоб как вы с отцом. Возьмёшь к себе?
Он потянулся чокнуться.
– Вуз – да. Чем быстрей, тем лучше, – дядя Слава раздумчиво пригубил. – А вот в КГБ, пожалуй, не советую.
Данька встрепенулся:
– Почему? Ты ж сам говорил, что – орден. Значит – чистый. Или?..
