На самом деле желание доставать свою учительницу обусловлено лишь ревущими гормонами и воем феромонов в холодной крови, чем-то глубинно-низменным, да, не правильным, но нужным ей ради какого-то странного успокоения и принятия собственной потрясающей неотразимости на фоне такой бледной мыши, как незначительная учительница из гимназии. Надменность Шани ядом течет по венам, сворачивается змеёй меж ребер и касается раздвоенным языком привычной женской заносчивости, всплеском оглушающей ревности в серенаде чужих стонов.
Не в её смену.
Все в порядке, Ник. Просто твоя маленькая девочка не хочет получить мачеху в качестве подарка. И трахаться в доме, зная, что скоро заявится дочь со школы – ну, это как-то… Indécemment (неприлично), да?
Именно поэтому Шани давит неуместную издевательскую усмешку и сдавленные смешки на корню, когда птицей спархивает с лестницы, перепрыгивая сразу по четыре ступеньки. Не то чтобы она боялась гнева Ника, которому явно назло умудрилась испортить замечательное и веселое времяпровождение, но попытка смыться из дома кажется ей правильной, если принимать во внимание то, что Ник далеко не дурак – ступор удивления от ее вмешательства скоро исчезнет, и он быстро поймет, что она появилась дома на час раньше, а когда (или если) узнает о том, что Шани снова начала прогуливать уроки, то в лучшем случае устроит ей сеанс задушевных разговоров на тему воспитания, нравственности и морали, а в худшем – посадит под домашний арест.
Он уже делал так в Вашингтоне, и однажды Шани безвылазно просидела в своей комнате целую неделю, завывая и плача, как мартовская кошка. Это не помешало ей вылезти через окно и даже украсть кошелек из его автомобиля, но так же не помешало Нику отыскать её за рекордно короткое время и отругать по чем свет стоит, да еще и таким тоном, будто она совершила преступление и ей светит как минимум семилетний срок.
Она всего лишь разбила фару, нечего так орать!
А сейчас Ник явно разобьет ей голову, если она не успеет выбраться из дома прямо сейчас (ну же, осталось семь ступенек). Однако, не в этот раз.
— Lâchez-moi! Laisse-moi tranquille! (Отпусти меня! Отстань!).
Ник умудряется нагнать её в коридоре и цепко вцепиться в руку, будто клещами. Он ворочает её как хочет, а Шани в его руках – шарнирная кукла, которую Ник крутит в разные стороны, усиленно пытаясь угомонить.
Но как только опекун прижимает её тщедушное тельце к первой попавшейся стене, сжимая в кольцах стальной хватки, Шани раздраженно утихает, шмыгая веснушчатым носом. Она вытирает тыльной стороной ладони блестки с бледного личика и с явным неудовольствием принимается щелкать жвачкой, провоцируя Ника на очередной поток нравоучений и нотаций, издеваясь над ним с усердием жертвы, которая доводит маньяка до белого каления.
— Это как понимать?! Почему не в школе? Опять за старое взялась!? Да и о каком поцелуе шла речь? Какого хрена целуешься с девчонками, твою мать! Шани, ты хочешь свести меня с ума?
— Как это почему я не в школе? – ворчит Шани, морща нос, — уроки давно кончились, придурок, — беззастенчиво лжет она, глядя безукоризненно-честными золотисто-карими глазами в лицо Нику с таким оскорбленно-недоуменным видом, чтобы он поверил и принял её ложь как должное и не вздумал сверять время по часам.
— Да хоть твою одноклассницу буду ебать, это моё личное дело. Больший мальчик уже, не забывай.
— У-у-у, началось, — тоскливо ноет Шани.
Ей хочется повыть, посмеяться и убраться наконец отсюда, но вместо этого она со скучающе-недоуменным выражением лица выслушивает вереницу вопросов, гоняя каждую мысль в хорошенькой головке о лжи получше, чтобы папаша, застигнутый врасплох, чувствовал себя… так же неуютно, как и она.
Девчонка растягивается в соблазнительно-самодовольной улыбочке и щелкает кругляшом жвачки, оставляя тонкие розовато-белые полоски в уголках рта, не сглатывая вязкую липкую массу, а катая её языком по губам и передним зубам.
— Отвечаю по порядку, — надменно щебечет она, пихая Ника локтем в бок, — блин, отпусти, задушишь же! Насчет старого – ничего не знаю, я и не прекращала. А насчет поцелуя… ну, считай, что я пошутила.
Она несколько мгновений перекатывается с пятки на носок, раздражая мужчину самовлюбленной яркой усмешкой, а потом округляет глаза в театральном изумлении.
— Не-а, я не собираюсь сводить тебя с ума, что за глупости? Просто… Почему тебе можно трахать мадемуазель Лоуренс, а мне нельзя целоваться с Лорой?! Это нечестно! – Шани вдруг резко поднимает голову и слегка приподнимает верхнюю губу, обнажая острые белые зубы в клыкастой усмешке, — ты развлекаешься со всякой… как же это слово по-английски? Ах. Аbomination (мерзостью), а мне нельзя?
Девчонка, пышущая наглостью и самодовольством, продолжает нагло скалиться ему в лицо, словно демонстрируя полнейшее наплевательское пренебрежение к каждой его реплике.
