— Pourquoi est-elle toujours là (почему она все ещё здесь)?
Шани с особым остервенением сжимает зубы, а после вновь выдувает большой пузырь, продолжая требовательно смотреть на Ника. Девчонка шумно втягивает воздух носом и тут же морщится, стоит чутким рецепторам уловить приевшийся женский аромат, который ранее её не беспокоил, но теперь вызвал перепад настроения с игривых заигрываний до неконтролируемой ярости.
Она нервно сжимает правую руку в кулак, впиваясь длинными острыми ногтями в ладонь, а после бросает на Ника ещё один взгляд, но на этот раз едва ли не растерянный.
— Soit vous le laissez tout de suite, soit je pars. À Laura (либо она уйдёт прямо сейчас, либо уйду я. К Лоре).
Шани мрачно фыркает, прежде чем потянуться в сторону и подхватить валяющийся рюкзак, из кармашка которого она вытаскивает яркий блистер со жвачками. Сразу два ярко-розовых кругляша отправляются в рот, а сама девчонка хмуро сопит, вороша пальцами тетради в поисках пачки с сигаретами, но вовремя останавливается — в прошлый раз, когда Ник застал её за курением, то выбросил всю пачку и вымыл ей рот с мылом. Это было в Вашингтоне. Тогда он заорал, словно бешеный и потребовал, чтобы она спустилась вниз, а после сказал, что выбросит все сигареты прямо сейчас. И она даже обрадовалась, потому что боялась, что он узнал о том, где она провела выходные и что её продержали в полицейском участке до утра, пока Мэри не явилась забирать проблемную племянницу из отдела малолетних правонарушителей. Так что, когда Ник начал выбрасывать сигареты, то Шани даже обрадовалась — мимо вопрос, мимо. Too much (слишком много).
Вот и сейчас Шани с тоской думает, что лучше он узнает о сигаретах, а не о том, что послезавтра будет вечеринка, на которую она собралась пойти, а ещё лучше — если он выставит наконец мадемуазель Лоуренс за дверь и отпустит её на ночевку к Лоре без особого мозговыносительства.
========== 3. ==========
Сердце бьётся в груди заунывной мелодией на несчастные тридцать ударов секунду — она запускает его искусственно снова и снова, словно измываясь над своим организмом в порыве лихорадочной игривости. Говорят, когда человек злится, то у него кровь кипит в жилах. Шани далеко, далеко не человек. Она была рождена такой — вечно голодной, вечно прекрасной, вечно жаждущей; она была создана убийцей во имя удовольствия от взаимного насилия; монстр породил монстра, не дав ей даже возможности хотя бы попытаться прикинуться человеком.
Папа показывал ей других. Да, она не зовет Ника отцом, но это слово — шаловливое, издевательское, иногда мелькает в её речи чем-то вроде не особо больного, но неприятного комариного укуса в труднодоступное место. И Ник, морщась, пытается унять зуд от её подколок, потому что она не умеет иначе.
Шани была умышленно создана для того, чтобы загонять людей, как дичь и пить чужую кровь вместо вина, но были те, кто принял эту участь после жалких невзгод в человеческой жизни — она видела, а он неоднократно демонстрировал, заставляя её забавляться над хрупкостью и ломкостью хомо сапиенс в обычной жизни.
А она родилась идеальной. С белой кожей — без единого изъяна, не считая росчерков веснушек на вздернутом носу; с длинными волосами и идеальным лицом, созданным будто для любителя особенно необычных и привлекательных кукол. Шани в этой своей вампирской идеальности напоминает марионетку на шелковых ниточках — вот танцует твоя плохая нехорошая девочка с пакостливой улыбкой; вот её тело изгибается под нереальным углом в демонстрации пугающей гибкости, будто она — есть жидкость; вот под верхней губой на секунду мелькают острые белые клыки; вот в смеющихся глазах зажигается непонятный жадный огонек на кромке расширенного без наркотиков зрачка; вот шаг, вдох, стон, смешок — и чужая память пустеет под напором её понимающего проницательного взгляда.
Плохая девочка скалится в улыбке даже тогда, когда следует плакать.
А вся её томная бесстрастность кроется в том, Шани не любит терять контроль над ситуацией. Вернее, не совсем так: честнее признать, что она совершенно не умеет управлять собственной жизнью, которая горит всеми оттенками алого прямо сейчас — на белых белках глаз тянутся кровавые росчерки будто лопнувших сосудов, но вот она моргает — раз, другой, — и жутковатая красная радужка теряет свою удивительную невероятную насыщенность мимолетной вампирской слабостью, которая испаряется без следа, оставляя на вечно юном лице обреченно-недоуменное выражение.
Всё не так, Ник. Ты опять всё не так понял!
Шани ненавидит, когда её слова стрелами летят в неё саму — её захлестывает чувство изумления и такой яркой ошеломленности, что вместо осмысленного диалога она издаёт какой-то сдавленный ошарашенный звук продавленной резиновой уточки, которая потерялась в лабиринте собственного сарказма, а чужая ирония не добавляет возможно выбраться из этого замкнутого круга.
Именно поэтому Шани продолжает недовольно ныть в руках Ника, потягивая слова с конфетно-карамельной неспешностью, замедляя их для пущей раздражительности.
— Я была бы очень красивым трупом.
