Нельзя сказать, чтобы я чуралась мыла или росла грязнулей, но когда меня оттерли жесткими губками, вся кожа зудела, как если бы с нее сняли верхний слой. Потом тело сдобрили, как пирог, маслами, втирая их массажными движениями, заставившими каждую мышцу расслабиться ровно настолько, чтобы уснуть прямо на том столе; волосы удаляли безболезненно – поразительно; кропотливо заботились о ногтях, с особым изяществом полировали весь облик… Разум – истощенный, потерянный, испуганный – отключился, поддаваясь этим глупым, на мой взгляд, манипуляциям, к которым привыкли одни лишь изнеженные метрополийцы. Тогда я не знала, что весь мир, подобно этому же средоточию, занимался ровно тем же день ото дня, изредка ведая о хлопотах.
Чувствовала я себя преглупо. На этом безграничном этаже надо мной корпело по меньшей мере с десяток человек, только и успевала следить за их тоненькими лебезящими фигурками. Одни короли позволяли себе такое, а я, позабыв даже об этом, думала об одной лишь мести. Месть, как кислота, выела брешь, и даже поразительно холодные глаза, отразившиеся в зеркальной поверхности, – совсем не такие, какими должна бы обладать девушка, чуткое и нежное существо, – не внушали той мягкой учтивости, в которой я так нуждалась этим вечером.
Спустя время на меня нацепили шелковый халат и усадили в мягкое кресло. Молодой человек, усеянный блестящим пирсингом, опасливо вертел в руках ножницы, бубня под нос:
– Другое дело… совсем другое дело…
– Волосы не трогай, – сказала та девушка. – Эйф настаивал, – и продолжила ополаскивать розовую емкость.
Ее тонкая фигура мелькала в зеркале то тут, то там, и ни минуты не знала покоя.
– Эйф настаивал! – громко язвил парень. – Да что он в этом понимает! Только и знает, что приказы раздавать.
Девушка многозначительно глянула на напарника, выпучив темные глаза, и тот поуспокоился.
– Ну ладно. Хоть есть с чем поработать.
И он в одночасье заклацал ножницами над моими бедными ушами.
– И где он откопал тебя такую? – протяжно спросил он.
– В деревне, – ответила я.
Парень громко засмеялся, да так, что все прочие обернулись в его сторону. Очевидно, здесь он главный, и его капризам подчиняется местная знать.
– Чувство юмора тебе не занимать. На вечер Инаугурации собираетесь? – в его простых глазах не было хитрости, а в словах не чувствовался подтекст, и мне почему-то стало его жаль. Да нет же, он лишь король своего дела, а в остальном – такой же, как и все мы – букашка, исполняющая предназначение, если только платят деньги да кидают кусок хлеба.
– Да, – ответила я.
– Чудно, чудно… – он вытянул прядь волос и снова чиркнул ножницами. – Ты только при Ясе не шути так.
– Почему это? Чем он особенный? – разозлилась я.
Парень вдумчиво оставил мои волосы, опустил ладони на ручки кресла, сверкнув лезвием ножниц, произнес прямо на ухо:
– Потому что он псих, девочка моя.
Меня тут же передернуло. Мы смотрели друг другу в глаза сквозь зеркальную гладь, блестевшую так, что рябило в мозгу, и с чувством благоговейного страха осознавали правдивость данного выражения.
– Смелость города берет, – улыбнулся он, как ни в чем не бывало. – я Дмитрий, кстати. Она Люси, – он указал на девушку с белыми волосами.
Я взглянула на отполированную поверхность своих ногтей и их белые полумесяцы, являвшиеся признаком отменного внутреннего здоровья, а потом, потеряв всякую осторожность, вдруг спросила:
– Ты не боишься так о них отзываться? При мне?
Дмитрий снова засмеялся, так простодушно, как никто другой в этом мире. Вот уж пропащая душа, отчаялась настолько, пусть и иснуя в этом благе, что утратила всякое присутствие осторожности.
Или… капитан о чем-то их всех предупредил?
– Держу пари, ты здесь не из праздной красоты, – вполне прямо ответил он. – И должна знать, куда идешь.
Мимо проплывавшая Люси резко одернула Дмитрия, но тот благодушно продолжил чиркать ножницами и орошать волосы тоннами спреев.
– Безобидный Яса на днях грозился вырасти и пристрелить одного из министров за то, что тот велел ему не хлопать дверями во Дворце. – Он достал толстую плойку и вставил вилку в розетку. – А еще носился, как угорелый, по комнатам и кричал, что все мы сдохнем, как собаки – дай ему только волю.
– Шизофрения?
– Мозаичная психопатия.
Я продолжила рассматривать свои безупречные ногти, пока Дмитрий колдовал над волосами.
– Чудесные волосы… просто чудесные… ни у кого не встречал таких чудных волос…
– Какой тебе прок ставить меня во все это? Ты сам живешь в тепле, и кусок хлеба всегда есть на столе…
– Ты не знаешь, как живут в Метрополе. Может быть, еще хуже, чем вы, рабочие. За вами, по крайней мере, не следят день ото дня.
– Комитет?
Мы столкнулись глазами, и он молча кивнул, наматывая прядь на плойку.
Из-за ширмы показалась Люси, поднимая над полом массу алой ткани; она ниспадала, покрытая спасительным полиэтиленом, языками пламени, и меж складками мелькнула в чьих-то руках пара лаковых туфель. Чутье подсказывало: так вырядят только меня; на меня возложены надежды, я не имею права подвести.
