Ее серебристое платье, утонченные манеры, роскошные цыганские волосы – все в ней кричало о том, чем не обладал никто из нас – благородство. Все эти дешевые павлины, облаченные в самые дорогие одежды, не могли затмить ее, пусть бы хоть их костюмы состояли из бриллиантовой пряжи! Им никогда – никогда! – не сравниться с ее божественной красотой. Ее белоснежное лицо, искренняя улыбка, плавность движений – кто, скажите на милость, еще, отличался в этой комнате подобными дарами?! Я замерла, глядя на нее во все глаза, упиваясь всем ее существом. Кара! Это была Кара! Живая Кара, из плоти и крови; но, впрочем, такая же эфемерная, как и мои мысли о ней. Ведь какой прок был ее видеть, но не иметь возможности хотя бы заговорить?.. «И так всю жизнь, – думала тогда, – находишь то, что искал, а оно, как вода сквозь пальцы, ускользает…»
– Ты не должна показывать, что знаешь ее, – спокойно произнес капитан, внимательно разглядывая программу.
Тогда я подумала о том, что уж Герд, вероятней всего, предвидел подобное стечение обстоятельств. Давно пора уяснить себе: вся жизнь спланирована далеко вперед, и если для тебя все в новинку, то вершитель судеб того лишь и добивался.
Дальнейшее предстало, словно сон. В огромных холлах мы то и дело сталкивались с несметным количеством знакомых капитана; каждая особь мужского пола норовила пожать ему руку, поинтересоваться моим именем и обязательно заметить, что «как же мы раньше-то нигде не встречались?..»; девицы льнули к нему, как мухи на мед; коллеги – равно и мужчины и женщины – отпетые комитетники, сразу видно – интересовались так называемой «последней вылазкой» Эйфа – и счету не было этому рою лиц, голосов, глаз… Кто-то упоминал шествующий праздник Инаугурации, прочие твердили, мол, какая скука, оказаться на подобном торжестве, где – ни дать ни взять – одна официальность, и никакой истомы…
К тому времени, как мы заняли в концертном зале свои места, мое тело отказывалось воспринимать информацию должным образом. Я никогда в жизни не находилась в подобном улье, где все пестрит, горит, движется; меня приучили работать в одиночку, в состоянии полного спокойствия и нерушимости тишины, и Эйф прекрасно видел, как я сходила с ума.
Плечи Кары, в ореоле серебряного платья, находящиеся немного впереди, ее улыбающийся профиль несколько успокаивали; но вид надутого индюка, с двойным подбородком и едва не лопающимся на плечах пиджака изрядно настораживали. Это был Министр Иностранных Дел, коего она обязывалась сопровождать на всевозможные увеселительные мероприятия. Она выглядит такой беззаботной, легкой, как бабочка; так неужели она действительно счастлива, окруженная этими богатствами, этой песнопенной красотой, способная вершить собственную жизнь? Стало быть, так скоро она сумела позабыть нас, обменяв свободу Ущелья на золотую клетку Метрополя. Разумеется, если ежедневные приказы Герда можно назвать свободой… Почему она улыбается этой жирной свинье? Почему смотрит на него глазами, полными уважения? Господи, до чего ж лицемерными нас воспитал Герд, если она, Кара, – леди до мозга костей, – способна ублажать этого идиота в постели, напевая ему дифирамбы, а после плясать в рабочем кабинете под его дудку, при этом немыслимо как передавая нам записки о грядущих планах убийства.
По левую сторону от них восседал Министр Внутренних Дел – закадычный дружок сопровожатого Кары. Вот кого имел в виду Вахо, когда говорил о необходимости взять на себя этих двух увальней, да еще Премьер-министра. Он, как две капли воды похожий на своих товарищей, переминался с ноги на ногу, потирая жирные ляжки и жуя промасленные губы, готовясь произнести речь. Все министры со своими спутницами заняли первые ряды, ослепляя великолепием и богатством своих убранств; на многих красовались дорогие часы, редкие камни, невообразимые ювелирные украшения… все, как один, отличались полнотой тела, отталкивающей упитанностью, которой – сразу видно – гордились не в меру. Да, избыточность – вот что отличало метрополийцев от жителей рабочих провинций; и я – пожалуй, слишком уж худощавая на их фоне – тоже почуяла неловкость.
– Вы пробовали семгу с масляным кремом и гренками? – проверещал юный голосок над правым ухом.
Обескураженная, я повернулась к источнику звука.
– О-ох, вам непременно следует ее попробовать! – заверяла грузная девушка в молочно-кремовом, как взбитые сливки, платье. Казалось, еще чуть-чуть – и прямо на складке живота легкая ткань разойдется по швам. – Еда на Инаугурации всегда самая вкусная, совсем не то, что на других вечеринках. Вы ведь обручены с капитаном Шиманом, да? И как же он вас такую выбрал? Вы такая тощая, смотреть страшно!
Я глубоко вздохнула, чувствуя, как раздуваются ноздри, и обворожительно улыбнулась:
– Непременно попробую вашу рыбу.
