На сцену вышел Премьер-министр, с тяжестью передвигая свое откормленное тело; софиты осветили кафедру, где началось произнесение речей. Каждое их слово – продуманная лесть, любая улыбка – знак покорного служения, финальный поклон – как дань негласному культу. Ни одно высказывание не упустило из виду Ясу – худощавого, болезненного вида паренька с не в меру широкими плечами и взглядом безумного животного. Казалось, еще секунда – и он вскачет со своего места и забьется в конвульсиях или бешеном танце. Его лихорадочно горящие щеки и блестящие глаза делали его похожим на загнанного зверька, готового в последнем отчаянии кинуться куда угодно и на что угодно, – пусть бы то были даже лезвия бритвы.
Премьер-министра сменяли иные приспешники, и каждого из них теперь я знала в лицо; я знала, что Министр Обороны и Министр по Чрезвычайным ситуациям, на чьих лицах уже лежала печать тупоумия и старости, должны умереть этой ночью; помнила, что за ним последует Министр Транспорта и Коммуникаций. Я уже видела, как их портреты напечатаны в местных газетах, а молва долетает даже до глухих рабочих провинций. Над их головами стояли цифры – даты и время убийства; когда в душе теплятся остатки морали, ты не можешь упускать подобное – даже то, что тебя не касается.
Мы с Эйфом не произнесли и двух слов за все время; бессмысленные потоки пустых словосочетаний сводили с ума, и я начинала чувствовать преждевременную усталость. Боже, как глупо! Чему я обязана стать свидетельницей? Чему
Немолодая женщина вышла на сцену, держа в руках удостоверение президента в кожаном переплете.
– Волей народа президентом Белой Земли избран Матис Гонболь. Избиратели республики приняли это ответственное решение, отдав свои голоса в условиях свободных и демократических выборов.
А потом, когда, казалось, готова встать, уйти и наплевать на все приличия, явился Правитель.
Невысокий, крепко сбитый, с массивными плечами и лицом суровым, как само Провидение, он являл собой портрет советских времен – только много хуже. В его ладони – все еще недюжая сила тирана, в выцветших, но по-прежнему сверкающих глазах – прошлое убийцы. Он силился придерживаться некоего строя, некой давно принятой сдержанности, но его глаза – как те самые, что у сына – предательски скрывали любые благие намерения.
Он много говорил – как и прежде, но я не улавливала сути этого потока слов. Начал он с «трагичных событий, затронувших Белую Землю», сделал акцент на «неблагодарность и избалованность народа», подчеркнул, что раньше, когда «на работе рот у всех был зашит», мы думали о благом деле, а не «точили лясы»; и закончил тем, что безучастно поблагодарил всех присутствующих за оказанную ему честь, вновь быть утвержденным на столь почетный пост Президента Белой Земли.
Слова гимна навсегда въелись в кору головного мозга, и, порой, когда во снах я слышу ноты этой музыки, все тело пробирает адская дрожь, доводя до крика.
А потом я просыпаюсь, вся в холодном поту, и начинаю осознавать, что эта ошибка стоила тысяче жизней и целого разрушенного государства…
Вспышки камер ослепляли, на многочисленных видеокамерах мигали красные лампочки, и лицо Правителя – как и Ясы – пестрело на каждом мониторе, как напоминание о неизбежности.
И только когда взвилось серебряное платье, а девушка, советовавшая мне пристраститься к семге в масляном соусе с гренками, грозилась задавить меня своей тучной фигурой, я поняла, что официальная часть Инаугурации окончена – впереди прием.
Эйф подал мне свою сильную руку, и мы, как самая настоящая метрополийская парочка, направились в залы верхнего этажа, где столы ломились от яств и выпивки. Поднимаясь по широкой мраморной лестнице, устеленной алой ковровой дорожкой, я силой цеплялась за локоть капитана, а он, чувствуя мою дрожь, едва заметно хлопал меня по руке. Он подвел меня к одной из барных стоек, заказал выпивку. Официант, в форменной одежде черно-белого цвета, с изящной бабочкой и самой искренней улыбкой в мире вручил Эйфу два бокала с красным вином. Один из них капитан протянул мне.
– Французское божоле. Тебе нужно немного расслабиться.
– Нет, спасибо.
– Оно не повредит твоей способности здраво мыслить. Подобного я бы не предлагал.
Насчет выпивки – как бы мы ни протестовали – Герд был непреклонен: никакого алкоголя, ни в каком виде, ни в каком количестве, особенно если ты на миссии. Он говорил, это ломает тебя изнутри, делает мямлей, после чего ты уже не в состоянии принимать решения и действовать правильно. Чего он боялся? Что наши чувства, сокрытые в самых недрах молодых сердец, вдруг выплеснут наружу и мы поймем, чего на самом деле лишены?
– Очень даже неплохо.
Капитан улыбнулся.
– …оценил непьющий человек.
– Да откуда ты знаешь, пьем мы или нет? – вполне серьезно злилась я.
Эйф слегка покачал головой.
– Сопьются все после, когда всё это закончится.
