А город погружался в ночь, но огни уличных фонарей загорались слишком скоро, освещая все кругом. Приготовления подходили к концу, однако я не смела глядеть на себя в зеркало. Я знала, что на мне платье кроваво-красного оттенка, такое дивное, что за него кто угодно продал бы душу; что цвет этот, как алая полоса флага, есть ни что иное как пролитая кровь Великой Мятежной Революции, кровь борьбы с Нашествием, и пламя веры для тех, кто все еще надеялся. Я знала, что мои длинные аккуратные волосы, ниспадающие водопадами локонов за спиной, будут тем вызывающим бельмом на глазу для самонадеянных сообщников Правителя и всех тех, кто ему поклонялся. Я знала, что каждая деталь во мне являлась живым предупреждением, которого великие мира сего, разумеется, ничуть не устрашаться. И пусть. Ведь сегодня я увижу в лицо тех, кто спустя несколько часов уснет во смерти. Их дни сочтены. Более никто не готов прятать голову в песок; мы натерпелись достаточно, чтобы та толерантная терпимость канула в небытие, и вместо мирного народа взвилась в чистые небеса новая, свободная, гордая, прекрасная нация.
Нас с капитаном столкнули в холле, где он, восседая в кресле, пил ароматный кофе. Потрясение его оказалось столь велико, что рука его прикрыла рот. Мы стояли друг против друга – почти одного роста из-за моих туфель – и глядели друг на друга, не обращая внимания на весь этот фарс и вычурность собственных туалетов. Вот его фигура – стройная, грациозная, статная. Как же я раньше этого не замечала? Его идеально сшитый темно-синий костюм с галстуком цвета бургундского вина делал его похожим на истинного дипломата. И почему он не стал им? Отчего душа его сгинула в грязи Комитета так же, как моя – в служении мистификации?..
Из внутреннего кармана смокинга он ловко извлек мелкую деталь, загадочно сверкнувшую в свете бесчисленных лампочек, и кто-то, стоя в стороне, невольно ахнул. В одну секунду на моем безымянном пальце красовалось обручальное кольцо с кристально-чистым камнем, и руку, чтобы в страхе не выскользнула, держала рука капитана. Но даже это не уберегло ситуацию от моего тихого возгласа.
– Самая важная деталь, – искренне улыбнулся он, глядя прямо в глаза и переплетая наши пальцы.
Для меня дикие, наполненные первобытностью, долгие секунды. Дрожит все тело, как если бы сквозь него пустили ток, – и дрожат губы, все еще полураскрытые в невежестве. Сердце колотится так, точно пожизненный диагноз – тахикардия, и сил нет справиться с этим волнением. Его испытующие глаза – самое близкое, что тревожит душу – и самое прекрасное видение, от которого я не посмела бы отказаться.
– Ну как, неплохо мы смотримся вместе? – шутливо обратился он.
А позади нас, вдруг разрушив столь мечтательную явь, взревел неугомонный Дмитрий:
– Пустите их всех на корм собачий, черт бы побрал это Правительство! Давайте! Ох, я помню слова той бежавшей писательницы. Я помню их! Знаете, что она сказала? Она сказала, что «самая справедливая вещь на свете – смерть. Никто еще не откупился».
У Дворца Независимости останавливались автомобили последнего слова, поблескивая чернотой сокрытых стекол. Как заведенные, открывались дверцы, выступали облаченные в волшебные наряды дамы и их изысканные кавалеры, карета катила прочь, и так из раза в раз. Нас постигла та же участь. Я без малейшего стеснения разглядывала их, стоя на первой ступеньке у входа во Дворец, и чуть дрожащая рука поддерживала непривычно длинный подол вечернего платья. Мои колени дрожали в неведомом страхе, пока капитан не переплел наши руки в локтях. Это вселяло уверенность. Никогда я раньше не думала, что прикосновение человека способно внушить столько внутренней силы. На входе вручали программы вечера, у гардероба, мелькали разноцветные платья и черные фраки…
– На них поглядеть, так каждая – мадемуазель Дефицит! – бурчала я, точно какая недовольная старуха. – «Если у них нет хлеба, пусть едят пирожные!»
Эйф засмеялся, помогая мне освободиться от белой накидки. Скинув со своих плеч черное пальто, он ловко протиснулся сквозь толпу, оставив меня у зеркала – как будто до этого я пять часов кряду не таращилась на собственное никчемное отражение. Но именно тогда, средь той безлико-пестрой толпы, я увидала ее.
