Киану бесился – почти также, как я минувшей ночью. Он силой затащил меня в кухню и усадил на старый табурет; сам же расхаживал взад-вперед, изрядно нервируя Мальву. Наша единственная и любимая хранительница очага мигом достала аккуратно сбитый ящик с примочками и пузырьками – как у настоящей медсестры. Я откинула свои сбитые волосы на одну сторону, и Мальва много раз поцокала языком, прежде чем приступила к делу.
– Ты просто съехала! – Киану было не унять. – Ты сумасшедшая дура! Где были твои мозги?
– Киану, – едва слышно пристыдила его Мальва и приложила мокрую тряпку, чтобы отмочить засохшую намертво кровь.
Я скривилась – видимо, там еще были царапины.
– Извини, Мальва, – мягко отвечал он и возвращался к своим изысканиям снова, сверкая черными глазищами, – но где это видано, чтобы эта юная особа исчезала вот так – ни сном ни духом – когда город, мать его, поднял самое настоящее историческое восстание?! Ты… – он тыкал в мою сторону пальцем, потом охватывая рукой все окружающее и всячески давая понять свою злость. – Ты вообще представляешь, как все переживали?
– Я цела.
– Конечно, теперь ты явилась, и мы все видим, что ты в порядке. Что с твоими ушами?
– видимо, рядом что-то взорвалось, да? – мягкий, как бархат, голос Мальвы так приятно контрастировал с тупыми бдениями Киану.
– Да.
Мальва достала капли, зеркальце и принялась за неясные мне медицинские махинации.
– С ума сойти! – шипел Киану. – Ты… Ты вообще знаешь, что говорил Герд? Да он с тебя уже три шкуры содрал!
Мальва капнула в ухо, и я чуть не завыла от боли. Она шептала мне напутствия, как маленькому ребенку, и нежно гладила по голове.
Когда боль стихла, я слегка оттолкнула заботливые руки женщины. Пора заканчивать этот бессмысленный разговор. Я встала и глянула на него в упор.
– Мне плевать, что там говорил Герд и сколько уже раз успел содрать с меня шкуру! Если ему что-то надо – пусть скажет в лицо.
– Да неужели? – он пошел к выходу, ведущему к нашей площадке.
– Вот именно. И после того, чему я стала свидетельницей прошлой ночью, я не собираюсь плясать под вашу дудку, ясно?
Он остановился, положив руки на лестничные поручни.
– Вот почему я и устроил эту истерику. Ты не должна была подвергать себя такой опасности. И нас тоже.
– Подвергать опасности?! – я кипела, как пузатый чайник. – Там гибнут люди, Киану, а Герд вынашивает черт пойми какие планы, о которых мы ничего не знаем! Там рушатся города, а вы сидите тут, как трусы на своей горе, и наплевать вам, что там умирают дети, женщины и старики! – я перевела дух, понимая, что истерия прошлой ночи никуда не делась – а просто заснула до лучшего времени. Глотнула воздуху и, полная неудержимого возмущения, спросила: – А почему… Почему, собственно, ты так беспокоишься? Посмотреть на тебя, так ты весь извелся ожиданием.
Киану молчал, борясь с каким-то внутренним решением, а я с каждой секундой все решительней намеревалась уйти.
– Мне небезразличная твоя жизнь, Кая, – в его голосе звучала сталь.
Я хлопала ресницами, как недалекая, и чувствовала себя рыбой, выброшенной на сушу.
– Ну, знаешь, не обязательно устраивать такие сцены, – выскочила на улицу, держась за деревянную колонну, будто она являлась залогом моей жизнеспособности.
– А тебе не обязательно вести себя как эгоистка.
– Мы все тут эгоисты!
– Прекрасно!
– Прекрасно.
– Прекрасно.
Я рыкнула во всю глотку и хлопнула дверью так, что задрожали кресла и диван в гостиной.
Меня, конечно же, всю колотило. Я возвратилась к Мальве и послушно устроилась на табурете.
– Извини Мальва. Право, не могли же мы пререкаться при твоих бедных ушах.
– Вам не следовало сеять столько смуты, дети мои, – спокойно отвечала женщина.
Она принялась отмывать кровь со второго уха, капать настойку и закручивать куски марли, пропитанные жирной мазью. Я собрала волосы на макушке и без возражений исполнила все ее наказы.
Мальва умело молчала. За что я ее любила, так это за житейскую мудрость, которой у меня никогда не будет. Она знала все на свете: когда молчать и когда утешить; ее слова представляли собой умелую поэзию покинутого философа. Кто или что сделало ее такой? Я смотрела на ее высокую стройную фигуру, сдержанное лицо и степенные движения тела, на те причудливые одеяния, что она с любовью сама же создавала… Она была необыкновенной женщиной. И только в тот день я поняла, что никогда в жизни не интересовалась
– Что случилось с твоей семьей, Мальва?
Женщина упаковывала пузырьки и укладывала чистые куски материи. Мой вопрос застал ее врасплох – никто не учил ее скрывать свои истинные переживания. Она немного повозилась на рабочем столе, но потом, стоя спиной, все же заговорила.
