– Мастерку всегда приятно слышать похвалу, – его лицо, вопреки всему, что творилось кругом и в душе, оставалось столь безоблачно-безмятежным, кА у спящего новорожденного, еще не познавшего тягот и невзгод.
Это было в нем удивительно – тот оптимизм, что излучало все его существо. Немногие могли бы похвастаться подобным в годы лишений и разрухи.
– Ной, – позвала я, и он вопросительно промычал, – могу я с тобой поговорить?
Это означало его согласие молчать и не обсуждать мои стенания с кем бы то ни было – особенно с Орли. Это также означало определенную долю откровенности с его стороны, которую я бы приняла, как дар, и не стала бы распространяться. Мне нужна была свежая голова, и я ее увидала в Ное. Но все это он понял без лишних слов и с легкостью ответил:
– Конечно. О чем ты хочешь спросить? – он отставил работу, еще неоконченную, и принялся разводить еще немного глазури.
Я повертела в пальцах фигурку волка.
– Скажи, почему так не любят комитетников?
Он растворял какой-то порошок в жидкости, наподобие масла, помешивая тонкой косметической лопаткой. Из его легких вырвался тяжкий выдох.
– Сложно сказать. Сейчас Комитет не такой, как был раньше, но, думаю, эта неприязнь зародилась еще во времена наших дедов или даже прадедов. Так получилось, что структуры военной обороны и Комитет сошлись во взаимовыгодном сотрудничестве. К тому же, наш Президент является и верховным главнокомандующим, а его старший сын – председателем Комитета. Может, свою роль сыграло влияние Ас-Славии после распада Союза… В любом случае, это весьма закономерно. И Комитет стал вербовать сообразительных солдат. Не все же были дураками. Но с годами в этой системе что-то сломалось. Или, скорее, у Правителя началась паранойя. Если в начале президентства он был пешкой, то теперь стал королем. В его власти было завербовать каждого солдата – даже самого глупого – и запудрить ему мозги о великом будущем, о том, кем он станет и чего достигнет, если вступит в Комитет. Иных вербовали угрозами – особенно тех, кто успел обзавестись собственной семьей. Деньгами мало кого заманивали – наше государство отличалось особой бедностью среди прочих.
– То есть, все солдаты – комитетники?
– Верно. Но ты ведь знаешь, что в человеческой природе заложен некий инстинкт доверия или близких душ… Не знаю, как это назвать. Но они болтали. Вербовали каждого без разбору. Если ты военных – значит, ты комитетник. но чтобы взобраться повыше, коснуться интеллектуальной элиты… Для этого требовались особые навыки.
– Какие еще навыки?
– Например, подличать. Сдавать. Шестерить. Писать докладные, подлизываться к начальству. Живой тому пример – наш Президент.
– Не понимаю…
– Смотри, – он взял фигурку из моих рук, – ты – солдат. У тебя один паек и две ноги. Но ведь у тебя семья, дети… Тебе нужно несколько пайков и хотя бы велосипед. Ты разговариваешь со своими товарищами, – он водил фигурку вокруг миски, – и узнаешь, что один из них вспахал поле богатому соседу и тот заплатил ему денег за работу. Верх ужаса: частный работодатель, индивидуальный предприниматель, а в казну не уплачен налог. Товарищ этот, что получил денег, купил портфель своему отпрыску – и все счастливы. Но тебе нужны пайки и велосипед. Ты идешь к начальству,– он бросил фигурку в миску, держа ее на пальцах, – и все рассказываешь о делах товарища, тебя благодарят – вот ты получил свой паек и велосипед, – Ной взял несколько мисок и поставил их одна в одну. – А если таких деяний наберется достаточно и тебя заметят – поздравляю, ты уже какой-нибудь сержант,– он придвинул ко мне стопку тарелок, в верхней из которых лежала моя фигурка.
Я скривилась.
– Так делал Президент?
– Да. Еще до того, как им стал. Темная история. Принцип Комитета такой же, – он разложил посуду и вернулся к необработанным предметам. – Но это еще полбеды. Настоящие комитетники, в годы кризиса, выискивали по приказу Матиса какие-нибудь мелкие прорехи или ошибки в работе какого-нибудь простого офисного клерка или бухгалтера. Его вызывали на настоящий допрос, а там уже…
– Что? – донимала я.
– Я этого не проходил, но Герд рассказывал, что настоящий комитетник может заставить тебя признаться в том, чего ты не совершал, – Ной душено просто рассмеялся.
– По-твоему, это смешно? – несколько оскорбилась я.
– Ох, Кая, не было бы все так смешно, если не было бы так грустно, – я не реагировала. – Настоящий допрос комитетника выбивает у тебя почву из-под ног. Прежде, чем усадить тебя на стул, они нароют, как ищейки, все, что связано с тобой и твоей деятельностью: где учился, кем работал, сколько лет, с кем спал и кого ненавидел, кому звонил в час тридцать три ночи и почему провел обеденный перерыв на работе… Они покажут распечатанные отрывки твоих разговоров, а в конце пожмут руку и пожелают всего хорошего.
Я сидела, как в воду опущенная.
– А что преступники? Воры, например, или… убийцы?
– Ими занимается особое подразделение, они знатоки пыток.
– Пыток?
– Начинают с допроса, заканчивают побоями. В лучшем случае.
– А в худшем?
Он глянул на меня, но промолчал.
