Весь город покрывал мягкий туман, будто желая сгладить ту разруху и те жуткие картины. Маниакальная привязанность к родным местам и той земле, где вырос, особенно ясна в такие моменты. Когда все летит к чертям, ты понимаешь, как дорог тебе этот уголок, без которого невозможно представить жизни. Я стояла в хладной тиши, вдыхая запах еще не осевшего пороха и плодородной земли, и все лучше понимала, что никогда не расстанусь с этим городом, с этими горами, скупыми домиками и бескрайними просторами. Он был прост, как деревенский бот, – и самым необыкновенным городом из тех, что мне после довелось узнать. Мы должны бороться. Мы должны отстоять нашу свободу и нашу землю. Мы должны трудиться во благо собственных семей и нерушимой справедливости. Мы любим этот край, как любили наши предки. Она свята, чиста, наша Земля под белами крыльями.
Я спустилась к подножию и еще раз обняла Вита.
– Я так рада, что ты выбрался. И спасибо, что присмотрел за Марией.
– Не за что, – он опустил голову. – Армина, Бона плоха.
– Что с ней? – встрепенулась.
– Сердце. Тут дело уже не в весе. Она ведь организовала избирательный участок в школе.
– Да, – с пониманием ответила, – и наверняка всю ночь не спала, а потом снова работала… о… Как она теперь?
– Не может встать. Частый пульс. Я думаю, давление, но у меня нет прибора, чтобы измерить.
– Я что-нибудь придумаю. Дальше тянуть нельзя, – пришли мысли о заброшенной шахте, через которую можно их переправить. – Где остальные?
– Кому-то удалось скрыться, сидят в том доме за обвалами. Остальных забрали в тюрьму.
– К ним можно попасть?
– Нет. Или тоже загребут.
– Ну хоть… они живы?
– Я не знаю.
Я тяжко вздохнула. Со стороны нашего селения шел страж, за ним – еще двое. Он держал рупор и громко кричал:
– Граждане Волчьего Ущелья! Повинуясь наставлениям Городского Совета, вам надлежит через час явиться на городскую площадь для заслушивания внутренних реформ… Граждане Волчьего Ущелья! Повинуясь… – они шли военной поступью, двое позади говорившего держали заряженные автоматы.
Немногие выходили на улицу – в основном женщины и дети, юноши, изредка старики. Их серые худощавые фигуры затравленно горбили спины и плечи, как будто десятки лет непосильного труда давали свой отпечаток. Голос жандарма эхом разносился по улицам, растворяясь в тумане. Я схватила Вита за локоть.
– Это последний шанс. Я должна их увидеть.
Он боялся, но храбрился; и я была безмерно ему благодарна. Мы бежали к тюрьме, на другой стороне железной дороги. Перелезли вагоны, перепачкавшись щебнем, зашли в дом еврейской семьи, где с крыши простирался вид тюремной площадки. Иначе не подобраться – ее окружают равнины, любой беженец непременно получит пулю в лоб. Нас скрывали бортики причудливого архитектурного стиля, мы легли на крышу.
Стекла бинокля увеличили изображение ровно настолько, чтобы я увидала спецотделение Комитета, занимающийся изощренными пытками. Из группы людей, построенных в шеренгу, выводили одного человека и на глазах остальных что-то спрашивали. Во всяком случае, я так думала, потому что несколько минут все стояли неподвижно. Их лишили одежды, почти донага, и тела их тряслись на хладном ветру. Мы знали, что большая часть этих людей изнурены голодом и работой, и умрут от воспаления легких или других болезней. После того, как они о чем-то поговорили, человека начинали избивать. У одного экзекутора– дубинка, у другого – плеть, третий обливает водой. Человека ставили на колени и поднимали голову за волосы. Толпа не смела шелохнуться.
Больше не могла этого вынести. Геноцид собственного народа и собратьев. Передала бинокль Виту, сама развернулась спиной и осмотрела окрестности. Шли стражи порядка.
– Вит… – прошептала, дергая его за рукав. Он оглянулся. – Пригнись, – шептала я, но было поздно.
Бинокль сверкнул линзами, обнаружив нас.
– Эй, смотри! – указал страж, и они побежали к нам.
– Уходим, – быстро сказала я.
Мы слетели с лестницы, даже не разбирая ступеней. Стражи уже выбежали из-за дома. Мы ринулись бежать так быстро, как только могли. Мешали руины, куски стен и фундамента, огромные камни. Я все время оглядывалась на Вита, но он держался рядом. Я могла бежать до самой площади, но боялась, что неподготовленный парень сдастся слишком скоро. Но держался. Ветер свистел с ушах. Еще немного, еще чуть-чуть…
Люди уже собирались на площади. Они медленно плелись, держа детей и немощный стариков за руки. Я лихорадочно соображала. Какая-то женщина – тощая и сморщенная – протянула костлявую руку в шрамах и жалостливо взмолилась:
– Дай хлеба.
Я в ужасе попятилась назад и потащила Вита за куртку. Черт бы побрал эту власть, эти восстания! Слезы уже застилали глаза, но если не соберусь – мы погибли.
Расталкивая несчастных граждан, тянула нас к самой сцен. Мы пытались сообразить, все время оглядываясь. Как много собралось здесь народу, но как мало тех, кто выжил в ночь восстания.
Я успокоилась и замедлила шаг.
– спрячь волосы, – подсказал Вит и оказался прав: уж больно яркие, меня с легкостью запомнили. – Тебе нужны лохмотья… Сними хотя бы куртку.
