Из гущи извивающихся лианами труб на Санки пристально смотрела какая-то поразительно красивая женщина. От ее взгляда веяло опасностью, как от нацеленного прямо в лицо пистолета. Санки прошептал на ухо Такасигэ:
– Кто это?
– Так это же Фан Цюлань, недавно о ней говорили – коммунистка, помнишь? Стоит только ей пальцем пошевелить, как здесь все разом остановится. А в последнее время эта Фан Цюлань якшается с хозяином о-Рю и его людьми. Просто ужас какая бестия!
– Ясно, но почему она здесь?
– Так ведь никто, кроме меня, не знает о ее делах. Честно, мне даже приятно соперничать с такой женщиной. Помяни мое слово, рано или поздно ее непременно прикончат.
Некоторое время Санки внимательно следил за Фан Цюлань, стараясь не поддаться очарованию ее красоты. Пот с частичками хлопка потек по его затылку. Из-под вертящегося вала выплыли пропитанные маслом рукавицы и одна за другой упали под ноги Санки. Такасигэ тут же хлопнул его по плечу и громко сказал по-китайски:
– Сейчас на этой фабрике заработная плата выше, чем в других иностранных компаниях. И тем не менее ее требуют увеличить еще на десять процентов. Осознаёшь теперь, в каком положении я нахожусь?
Санки кивнул, понимая, что Такасигэ сказал это лишь для того, чтобы услышали окружающие. Оглянувшись, он тихо заговорил уже по-японски:
– Чтобы управлять такой фабрикой, строгость и точность не нужны. Единственное действенное средство здесь – циничное вранье. Кто победил, тот и прав, вот так. Стараюсь, как видишь, изо всех сил.
Они перешли из красильного цеха в прядильный. В коридоре среди гор хлопка торчали тюрбаны притаившихся полицейских-индийцев.
– Санки, здесь много опасных типов, поэтому держи пистолет наготове.
В фабричном чаду меж рычагов плавали неподвижные лица рабочих. Как бурлящие волны, накатывали поглощаемые машинами горы сырья.
Захваченный зрелищем взвихренного хлопка, Санки задумался. Это предприятие существует во имя производства или во имя потребления? Эта мысль, как мотылек, металась между двумя противоборствующими идеями. Китайским рабочим он сочувствовал. Но Китай богат сырьем. Если из сострадания это сокровище оставить нетронутым, что тогда станет с прогрессом? Во имя прогресса капитал пользуется различными методами и осваивает сырьевые запасы. Если трудящиеся ненавидят рост капитала, так что же, значит, бунтовать?
Сжав рукоятку пистолета, Санки обвел глазами рабочих.
Если его родина не будет использовать китайцев, то, несомненно, вместо нее это будут делать Англия и Америка. Если Англия и Америка станут использовать китайских рабочих, то вскоре они наверняка доберутся и до японских. Тогда всему Востоку придет конец.
Санки вспомнил о телеграмме из Ланкашира, поступившей сегодня в торговый отдел. Там открылся съезд промышленников, где обсуждались меры поддержки английского хлопка. В результате группа промышленников из Манчестера в сотрудничестве с представителями Ланкаширского съезда обратилась к правительству с требованием повысить таможенные пошлины на ввоз в Индию зарубежных хлопчатобумажных тканей.
Санки знал, в чем состоит смысл такого английского меркантилизма. Несомненно, эти действия направлены на оказание давления на японский текстиль. Англичане охвачены паникой из-за того, что японский капитал, шаг за шагом продвигающийся в Китай, неуклонно теснит английские товары в Индии – в первую очередь продукцию Ланкашира, – а ведь это единственный рынок сбыта для англичан. Тем временем в Китае на японских текстильных предприятиях среди китайских рабочих нарастает марксистская пропаганда. Капитал Японии оказался зажатым в клещи. Санки представил себе радостное лицо американца. Затем – еще более радостное лицо русского.
Крах либерализма и торжество марксизма. Воздушный змей Японии пытается лавировать среди этих ветров.
Теперь Санки слоняется тут с пистолетом в кармане, и ничего другого ему не остается. Если поразмыслить, то единственное, во что он может выстрелить, так это в небо. Но пока он находится на фабрике, опасность все сильнее с каждым мгновением. И во имя чего этот бесполезный риск?
Только ради того, чтобы защитить брата его возлюбленной.
Он по пятам следовал за Такасигэ, подавленный выпавшим им на долю испытанием.
В это время южный коридор, выходящий к реке, охватило зарево. Такасигэ обернулся. В одно мгновение фабричные окна стали дырявыми от пуль.
– Началось! – вскрикнул Такасигэ и бросился в сторону чесального цеха.
Санки рванул вслед за ним. В цеху под женские вопли лопались лампочки. В воздухе, словно дубинки, проносились ткацкие челноки. Группа обезумевших женщин металась среди станков. Заглушая крики, непрерывно выла сирена.