— И это тоже, — отмахивается инквизитор, занимая место рядом.
Некоторое время мы наслаждаемся глинтвейном, пока я не решаю задать вопрос:
— Ты когда уезжаешь в Рейлин?
— Послезавтра утром, — следует быстрый ответ, — но, к сожалению, ненадолго. Сразу после дня Отца нужно назад.
— На один день? — удивленно поворачиваюсь к инквизитору я, на что тот лишь пожимает плечами:
— Поставили дежурство на следующий день после праздника.
— А в сам день Отца кто?
— Алвис.
Значит, тот самый, с бородкой-клинышком. А хотя, неудивительно — Вальтц же тоже уезжает.
— Вы все были знакомы до прибытия сюда? — осторожно забрасываю удочку.
— Все инквизиторы так или иначе знакомы, — усмехается Максвелл, — мир одаренных и так невелик, а уж инквизиторов…
— И только дознаватели грустно стоят на обочине жизни, — хмыкаю я, затрагивая извечный вопрос нашего негласного противостояния.
— Ты неправа. У большинства нашего брата командировок больше, чем стационарной работы. А гостиницы для командировочных ужасны, поэтому иногда приходится ездить по гостям, — объясняет он, — у нас в доме даже есть специальная гостевая комната. Мать называет её “инквизиторской”.
— Только не говори, что её обычно занимаешь ты.
— Я?! Не-е-ет, там замок не закрывается! — делано ужасается он, — у меня свои покои. С кабинетом, — и Максвелл гордо поднимает палец вверх.
Я качаю головой, понимая, что перестать смеяться в ближайшее время мне уж точно не грозит.
После катка мы долго бродим по узким улочкам, иногда останавливаясь и осматривая тот или иной приглянувшийся особняк. Остановившись на перекрестке, я долго изучаю развалины старой ратуши. Её при отстройке города даже сносить не стали — вот и сейчас я смотрю на подкопченный камень стен и, кажется, даже чувствую какую-то злость за события прошедших веков.
— Пойдем, — наконец тянет меня за руку Риндан.
Словно вынырнув из какого-то дурного сна, я плетусь следом. Повышенная чувствительность к событиям прошлого у меня с тех пор, как я узнала, что наш прапрадед был одним из сожженных на пустошах. Помнится, я тогда долго переживала эту новость, спрятавшись от всех в библиотеке — в самом темном и глухом её углу.
Несколько лет спустя Адель призналась, что обнаружили меня почти сразу — но оставили в покое, чтобы дать возможность сделать свои выводы. И я была за это очень признательна.
— Плохие воспоминания? — тихо интересуется Максвелл, перекладывая мою ладонь себе на локоть.
— Вроде того, — и я кратко рассказываю о печальных событиях нашего рода.
Инквизитор внимательно выслушивает и, стоит мне замолчать, тут же резюмирует:
— К сожалению, такое почти в каждой семье. У нас тоже погибли там предки.
— Варварство, — констатирую я, поджимая губы. Тему продолжать не хочется — и мужчина это понимает. Успокаивающе поглаживает мои пальцы и ведет мимо ратуши — к ярким огням центрального праздничного древа.
В гостиницу мы возвращаемся в обед. Пока я переодеваюсь и грею озябшие руки под струей горячей воды, Риндан заказывает еду, а затем занимает письменный стол. Он долго скрипит переносным пером, склонившись над листами бумаги. Я смотрю на него от окна и вижу другую картину: ночь, фонарный столб и его лицо. Другое. Незнакомое мне.
Интересно, смогу ли я добраться до истины?
Неприметный портье — тот же, что провожал меня накануне — появляется до прихода служанки. Он принимает из рук Максвелла несколько темных конвертов и тихим невыразительным голосом сообщает, что все письма найдут адресатов сегодня же. Инквизитор кивает и, видимо, сочтя работу завершенной, поворачивается ко мне.
— Я заказал экипаж на пять вечера. Около восьми будешь дома.
Я киваю, глядя, как он приближается.
— Ты останешься?
— Не в этот раз. У меня дежурство, а затем нужно успеть собраться.
Понимание того, что это наш последний разговор наедине перед днем Отца приходит постепенно. Бросив беглый взгляд на кресло, у которого обретается полупустая сумка, я не сразу решаюсь на отчаянный шаг. Мешкаю, сомневаюсь, но бессознательное в итоге берет верх.
— Подожди минуту, — прошу, уже отходя к сумке.
Шарф — темный, теплый, приятный к телу — ложится в мои ладони как родной. Я не позволяю себе больше размышлять — и поднявшись на ноги, возвращаюсь к окну.
— Это… — слова внезапно ускользают и я сбиваюсь, чувствуя, как запылали щеки. Но Максвелл не спешит на помощь — стоит, опершись на подоконник, и серьезно глядит на меня, явно понимая, что происходит.
И это бодрит сильнее ледяного душа зимой.
— Я понимаю, что в день Отца не принято дарить подарки другим людям, — все же нахожу я слова, — но, мне бы хотелось… в общем, вот, — окончательно вспыхнув, я вручаю ему шарф и, будто боясь обжечься, отступаю на шаг. Но завершить бегство мне никто не дает — Риндан шагает следом за мной и, в мгновение достигнув, прижимает к груди. Он не говорит ничего — лишь прижимается губами к моей макушке и застывает. И я облегченно прикрываю глаза — благодарности в этом простом жесте куда больше, чем в словах.
Дребезжание тележки я слышу первой и успеваю отступить от инквизитора буквально за миг до того, как в дверь стучат.
