Хабиб, впрочем, внушал куда меньше доверия, когда не вел за собой колонну. Однажды я натолкнулся на него во время привала, вскарабкавшись на близлежащие скалы в поисках уединенного места, чтобы справить нужду. Стоя на коленях перед квадратной плитой шероховатого камня, Хабиб бился об нее головой. Я бросился к нему и обнаружил, что он плачет навзрыд. Кровь из рассеченного лба текла по лицу, смешиваясь со слезами в бороде. Смочив водой из фляги уголок своего шарфа, я стер кровь с его головы и осмотрел раны. Они были рваными, неровными, но преимущественно поверхностными. Он не стал сопротивляться, позволив мне отвести его обратно в лагерь. Тут же примчался Халед и помог мне наложить мазь на раны Хабиба и забинтовать его лоб.
– Я оставил его одного, – бормотал Халед. – Думал, он молится. Он сказал, что хочет помолиться. Но у меня было ощущение…
– Думаю, он и в самом деле молился, – заметил я.
– Он очень беспокоит меня, – признался Халед. Его печальные глаза были переполнены лихорадочным страхом. – Он ставит повсюду растяжки, а под накидкой у него дюжина гранат. Я пытался объяснить ему, что эти проволочные силки – бесчестное оружие: они могут убить местного пастуха-кочевника или одного из нас так же легко, как русского или афганского солдата. Но он словно не понял. Только ухмыльнулся и стал все делать более скрытно. Вчера закрепил взрывчатку на нескольких лошадях. Сказал, что должен быть уверен: они не попадут в руки русских. Я спросил: «А как насчет нас? Что, если мы попадем в руки русских, нам тоже надо обвешать себя взрывчаткой?» Он ответил, что это не перестает его беспокоить: как нам умереть наверняка до того, как русские схватят нас, и как убить их побольше после того, как мы будем мертвы?
– Кадер знает?
– Нет. Я пытаюсь как-то сдержать Хабиба. Я знаю места, откуда он родом, Лин. Приходилось там бывать. Первые два года после того, как погибла моя семья, я был таким же сумасшедшим. Прекрасно понимаю, что творится у него внутри. Его душа настолько переполнена мертвыми друзьями и врагами, что он просто зациклен на одном – убивать русских, и, пока он не отрешится от этой мысли, придется мне быть рядом с ним, сколько смогу, и следить, чтобы он не наделал глупостей.
– Думаю, тебе следует рассказать обо всем Кадеру, – вздохнул я, покачав головой.
– Расскажу, – вздохнул он в ответ. – Скоро. Поговорю с ним в ближайшее время. А Хабиб придет в себя. Ему уже стало намного лучше. Теперь с ним уже можно говорить по-хорошему. Он должен понять.
В последующие недели нашего путешествия мы следили за Хабибом еще внимательнее, с еще большей опаской, и постепенно поняли, почему он был изгнан из многих отрядов моджахедов.
С обостренным чувством опасности, ощущая угрозу, таившуюся как вне нас, так и внутри, мы шли на север ночами, а иногда и днем вдоль горной границы в направлении Патхан-Кхела. Около
Трижды нас останавливали местные разбойники, требуя дань. Каждый раз они вначале появлялись на высотах с хорошим обзором, откуда держали нас под прицелом ружей, в то время как их «наземные силы» прятались в укрытиях, препятствуя нашему продвижению вперед и отрезая пути к отступлению. И всякий раз Кадер поднимал бело-зеленый флаг моджахедов, украшенный девизом, – то была фраза из Корана:
что означало: «Поистине, мы принадлежим Аллаху, и поистине, к Нему мы вернемся».
