Мы с бабушкой искали ее парикмахера и не нашли его. Мы стоим в конце улицы, перед нами наводненный транспортом проспект. На другой стороне возвышаются небоскребы элитного квартала Синдзюку. Бабушка хочет перейти дорогу, поискать дальше. Я говорю ей, что мы уже достигли границы корейского квартала, заведение, должно быть, закрыто, нужно возвращаться.
— В любом случае тебе не нравится моя голова, — бормочет бабушка. — Ты всегда странно на нее смотришь.
— Что за чепуху ты болтаешь!
Я сразу же извиняюсь. Я устала. Это от жары. Из-за женщины-сэндвича. Не могу больше слышать ее, она мешает мне спать. Громкоговоритель неумолчно стрекочет. Бабушка тянет меня за рукав, чтобы сказать кое-что на ухо. Нужно быть добрее с этой девочкой. Она работала хостес в одном баре. Однажды вечером среди клиентов оказался ее отец. Опьянев, он стал приставать к ней, не отдавая себе отчета, что это его собственная дочь, и, когда она его оттолкнула, разбил бутылку о ее голову.
— Она простовата, видишь ли, — говорит бабушка, постукивая пальцем по виску. — У нас работает с января.
— Ей, наверно, так холодно… — бормочу я.
— Дедушка сделал обогрев.
— Ну как же, такой толстый картон, конечно, хорошо согревает!
Не заметив моей насмешки, бабушка охает:
—
Я отвожу бабушку в парикмахерскую с самой броской вывеской и испытываю к ней жалость, увидав модную клиентуру. Женщина с розовыми волосами усаживает ее, спрашивая, чего она желает. Бабушка хочет покраситься в черный цвет с одной синей прядью. Парикмахерша взглядом спрашивает моего одобрения.
— Синей, — повторяет бабушка.
Что бы я ни сказала, она все равно на меня рассердится. Я углубляюсь в чтение журнала.
Во время мытья головы она начинает болтать. Парикмахерша кивает. Бабушка входит в азарт.
Она рассказывает обо мне, расхваливает мои языковые способности, загибает пальцы: внучка говорит на французском, немецком, английском, итальянском. Я недовольно кривлюсь: она преувеличивает. «Швейцария» она произносит как «Суитсари». Девушка слушает ее с фальшивым удивлением. Когда бабушка начинает заливаться соловьем, как хорошо я изучила корейский, я больше не могу выносить этого лицемерия и встаю.
— Ты бросаешь меня? — с беспокойством спрашивает она.
Я бормочу, что вернусь. Выйдя на улицу, я закрываю глаза и подставляю лицо солнцу. Под веками образуются точечки света. Ослепленная, я стою так несколько мгновений.
Еще не так давно бабушка играла со мной, обучая корейскому: наклеивала мне на лицо скотч и просила произнести слова «рот» —
«Вот так накрываем твое кругленькое личико, самое красивое в мире, моей девочки, внученьки, моей конфетки, моей крошки, моей карамельки».
Смеялась, гладила меня. Но однажды вечером, когда я несколько раз споткнулась на словах, она оторвала весь скотч одним рывком, мне обожгло лицо, и бабушка заявила, что раз я забыла эти слова, то останусь умственно отсталой.
Я иду в супермаркет купить рыбный бульон, квашеную капусту, лапшу, которую хотела бабушка, и сгущенное молоко. Я заметила, что она его любит — вечером перед сном часто лакомится им даже после того, как почистит зубы.
Вернувшись к парикмахерской, я вижу бабушку на тротуаре. Она отчаянно крутит головой, высматривая меня. Волосы еще влажные.
— Пне ты ходишь? — брюзжит она, когда я приближаюсь.
— Тебе не высушили волосы?
— Я ушла, как и ты. Она мне не понравилась, эта особа. Иде ты была?
— Ты же видишь, — говорю я, приподнимая пакет с покупками. — Я взяла твою лапшу.
— Я хотела сама ее купить. Как ты выбирала лапшу? — Она копается в пакете. — Сгущенка! Ты тоже ее любишь! Почему же ты молчала?
Мы идем на станцию. Бабушка блаженно улыбается и цепляется за мою руку. Мы потихоньку ковыляем, я замедляю шаг, она поспешно семенит, синяя прядь порхает на уровне моего плеча.
— Ты заплатила за окраску? — внезапно спрашиваю я.
— А как же? Что я, по-твоему, воровка?
На станции она сообщает мне, что на ее проездном закончились деньги. Автомат на ремонте, приходится обратиться в кассу. Бабушка бросает взгляд на кассиршу, колеблется и передает мне билет:
— Иди ты. Я ничего не вижу.
Мы обмениваемся полными сомнения взглядами. Я прекрасно понимаю, что она меня обманывает: не хочет идти в кассу, потому что там нужно говорить по-японски. Сцепив руки, бабушка ждет меня в углу зала.
