На перроне я интересуюсь, приходило ли им с дедушкой в голову, что настанет день, когда они не смогут заниматься салоном патинко. Бабушка раздраженно отмахивается. Она подсчитала: на свои сбережения они могут прожить четыре года. В любом случае, она уже старая кошелка и не протянет так долго, к тому же я ведь видела деда, он умрет раньше нее, а если он умрет, то и она тоже. Я смотрю на нее в потрясении. Бабушка смеется: она меня разыграла. Я настаиваю на своем вопросе. Всерьез. Лестницы в доме крутые, на них можно упасть. Не могут ли они переехать, а управление «Глянцем» передать кому-нибудь, например охраннику? Бабушка отвечает, что дедушка чувствует себя хорошо, зато охранник — дряхлая развалина, к тому же у него нет средств, он же японец.
Я забыла, какими налогами обременены японцы в мире патинко. Дзайнити же правительству не подчиняются.
— Я всегда могу печь пончики, — заявляет бабушка. — Моя мама пекла их в Сеуле. Мы жили на это во время войны. Я буду продавать их в Син-Окубо.
— Витые, как в Family Mart? Мы с Миэко их ели.
— Айгу! — фыркает она. — Эти слишком сладкие, японцы всюду сыплют сахар без меры.
— А пончики «Налим» ведь корейские, да? Миэко их обожает.
— А кто это?
— Ты прекрасно знаешь. Девочка, с которой я занимаюсь.
Бабушка молчит.
— Она хотела познакомиться с тобой.
Снова молчание.
— Зачем? — спрашивает она наконец.
— Не знаю. Просто так.
Я искоса смотрю на нее. Она не отрывает глаз от рельсов. Щеки у нее розовые. Слышен гул прибывающего поезда. Я хватаюсь за бабушку.
— Э-э! Не беспокойся, — заверяет она меня. — Когда я стану старой каргой, буду печь пончики!
Поначалу нельзя понять, что это — приближение поезда или подземные толчки. Я такого катаклизма еще не переживала. Это не столь сильная тряска, которую чувствуешь даже во сне. Каждый раз перед сном я пытаюсь принять устойчивое положение на случай мощного землетрясения, хотя и знаю: случись оно, ничто не поможет.
Уже в девятом часу мы прибываем домой. Я проголодалась, бабушка тоже. Я предлагаю приготовить одно из ее любимых блюд, например лапшу, я сварю. Она отказывается, сказав, что нужно подождать дедушку. Возражаю, что мы ему отложим порцию. Но бабушка качает головой: есть одному очень грустно. Так что лапша в другой раз, сегодня разогреем остатки бэнто.
Каждый день бабушка ходит покупать набор готовых блюд в ларек на углу улицы, и пустые контейнеры в конце концов громоздятся горкой за кухонной дверью, едва ополоснутые и еще жирные. Это меня просто поразило. Я храню воспоминания о часах, проведенных вместе за стряпней — приготовлением рыбного паштета, лепешек с говядиной, бульона с водорослями, рагу с квашеной капустой, иногда сладостей, блинчиков с красной фасолью, парфе с медом. Мы запирались на кухне на весь день, бабушка повязывала мне свой фартук, сама изображала шеф-повара, а я — поваренка, отвечающего за чистоту. Бабушка никогда не приступала к делу, пока кухня не была вымыта до блеска. Мы стояли друг напротив друга, чтобы можно было развернуться в тесном помещении. Давно ли бабушка начала покупать готовые блюда?
«Ничего, ничего, я сплю», — заверяла она меня, гладя по спине, когда я с беспокойством осведомлялась, не скучает ли она одна в доме.
А есть ли что-нибудь почитать? «Почитать?» — переспрашивала она с пренебрежением. Я не настаивала. Думаю, это был ее способ скрыть стыд из-за необразованности. Она хотела бы быть юристом. Адвокатом. Это Матьё мне доложил. Но случилась война в Корее, побег в Японию, да и в любом случае родители запретили бы ей посещать университет, поскольку она была девушкой.
Чтобы забыть о пустом животе, я кипячу воду и завариваю кувшин черного чаю, который остужаю, бросив туда кубики льда. Добавляю концентрированное молоко. В гостиной бабушка включает телевизор. Я предлагаю ей вместо этого поиграть в «Монополию». Она с радостью соглашается.
Мы разворачиваем на низком столе игровое поле. Бабушка выбирает фишку в виде тачки, а я — наперстка. Мы с ней не играли уже двадцать лет. Мне приходится прочитать инструкцию, чтобы освежить в памяти правила. Для начала бабушка ставит отели на место домиков, которые считает слишком маленькими, не заботясь узнать, принадлежат они ей или нет.
— Это моя территория, — указываю я.
Она бросает кости. От удара дома сдвигаются.
— Видишь, — говорю я, — они сами вернулись в нужное место.
Увлеченная игрой, бабушка не обращает на меня внимания. Ей выпадает дубль, и она передвигает свою тачку на клетку «Простой визит», дающую право на еще один бросок. Снова дубль. Ее тачка прибывает в Лозанну, на рю-де-Бур, которую она покупает. Третий бросок.
— Дважды шесть! — восклицает бабушка. — Видела, как мне повезло!
— Вообще-то нет, — поправляю я, проверив. — На третьем дубле ты попадаешь в тюрьму.
За что? Я ничего не сделала.
— Это же игра. Такие правила. Дело случая.
— Ты просто завидуешь, — смеется она. — И жульничаешь.
