В семь «торжественный ужин» закончился и нас отвезли обратно в гостиницу. А на следующее утро (точнее, даже ночью, но нас и об этом предупредили) посадили в самолет и оправили домой. То есть обратно на аэродром двадцать первого завода, куда доставляли матрицы для газет — а в начале восьмого мы уже и в Кишкино вернулись. Товарищ Сталин сказал, что «германские товарищи с пониманием отнесутся к нашей просьбе» и что сиреневую машину Маринке максимум через две недели привезут — а вот мне и Надюхе машины пригнали уже во вторник. Отец по этому поводу сильно переживал: гараж-то в доме предусмотрели, но из него уже был устроен склад всякого хлама и он весь вечер его освобождал. Однако очень подарку радовался, и все остальные родные тоже…
Когда ужин закончился, Станислав Густавович подошел к Иосифу Виссарионовичу:
— Ну ты же сам сейчас сказал, что таких, как этот мальчишка, у нас еще не было! А премию все равно зажал, и орден тоже. Нехорошо это.
— Слава, уж ты бы помолчал! Парень минимум пяток орденов уже заслужил, и не меньше чем «Знамена», но закон у нас для всех: за один подвиг дважды не награждают. В комиссии едва смогли найти поводы чтобы ему хотя бы медали ВСХВ вручить, а по всем прочим его достижениям ему, еще до того, как мы о них узнавали, уже медали вручили. Он же у нас и герой металлургии, и герой машиностроения, и герой вообще всего чего угодно: у парня отраслевых и областных наград уже семнадцать штук, даже не считая трех орденов имени его самого.
— Это же просто почетные медали!
— Да, но награждение ими идет от имени государства, от имени государственных органов и министерств, и с этим мы уже ничего поделать не можем. Но я уже негласное распоряжение отдал, чтобы ему больше такие медали не выдавали, чего бы он там нового не напридумывал — и почему-то я уверен, что скоро, очень скоро у нас поводы его наградить снова появятся. По крайней мере у Лаврентия такой повод уже вроде точно наклевывается…
— И когда?
— Ты до осени потерпеть сможешь?
— До осени? Смогу, точно смогу. Значит, говоришь, осенью… но после этого я с тебя точно уже не слезу!
— Тоже мне, слезальщик-залезальщик… Сам жду с нетерпением. Но, сам понимаешь, я тебе ничего не говорил.
— А я ничего и не слышал. Я вообще только о мальчугане думаю, насчет того, чтобы взрослые серьезные дяди вроде тебя его не обидели.
— Ну да, конечно. Только ты учти: этот мальчик, если захочет, сам кого угодно обидит. Даже сделает так, чтобы люди сами себя обидели, и обидели очень… обидно. Ну что, ты ко мне вечером заедешь? Есть о чем поговорить за бутылочкой чая…
Второго июня, после совещания, на котором подводились итоги посевной сорок седьмого года, товарищ Струмилин снова приехал к товарищу Сталину «на чай». И, после того, как некоторые поднятые на совещании вопросы тоже были обсуждены, он задал Иосифу Виссарионовичу простой вопрос:
— Я все никак не могу забыть твои слова об этом мальчишке, ну, насчет того, что он может кого угодно больно обидеть. Ты же действительно так считаешь, но я даже вообразить не могу, как он может это сделать. Ему же всего десять, и он даже для своего возраста мелковат, а никаких, скажем, административных рычагов у него нет.
— Ты прослушал: я сказал, что он может сделать так, что люди, обижание заслужившие, сами себя обидят. Помнишь, как мы поменяли руководство на ГАЗе?
— Ну да, а причем здесь Шарлатан?
— Вообще-то сразу это заметить, может, и не очень просто, но мы заметили. После того, как на павловском автобусном люди показали, как нужно работать правильно, мы — сами причем — заметили, что на ГАЗе люди работают очень неправильно, и этих людей заменили. Вот только фокус тут в том, что на ПАЗе молодые и талантливые инженеры работали правильно потому, что искренне считали, что их-то как раз именно Шарлатан в обиду не даст. И эту мысль именно мальчишка этот им и внушил — а поверили они ему потому что уже знали: все, что этот молодой человек делает, делается на пользу нашей стране, и они знали, что мы это тоже знаем и постараемся его — именно Шарлатана — в обиду не дать. А так как там все друг другу вообще родня…
— Но павловские-то инженеры ему никакой родней не были, они все приезжие…
