А у нас на огороде просто самые младшие пионеры школы потрудились, и его выбрали в качестве полигона для «демонстрации процесса младшими» в том числе и потому, что у нас «все было проще» — но это обусловило лишь то, что его первым обработали, а главной причиной было то, что все мы были семьей единственного в деревне человека, не вернувшегося с войны. Еще было относительно просто у деда Ивана — но там навоз нужно было таскать уже из стоящей на отшибе конюшни, а деду Митяю «навоза не досталось», так как у него и коровы не было — и ему на огород вообще таскали «отработку» с газовых биореакторов. А с этим илом были свои трудности, заключающиеся даже не в том, что таскать было далеко. Таскали-то на тележке, прицепленной к «экспериментальному трактору», но отработанный в реакторе ил действительно было «близким родственником озерного сапропеля» и от него перенял худшую черту: засыхая, ил превращался в камень и по прочности на уступал бетону. Поэтому ил возили в бочках, а затем, после того, как его из бочек выливали на землю в огороде, его требовалось очень быстро и очень тщательно с землей перемешать — то есть не просто перекопать огород, а перекопать его, тщательно землю разрыхляя. Но пионеры и с этим справились, все же в школе-то их за полсотни было — и когда я вернулся в школу, уже во всей деревне огороды были подготовлены к зиме. И в Грудцино, кстати, тоже: все же тамошних ребят в школе было больше, чем наших, кишкинских.
А «самой юной пионеркой» Маруся стала потому, что всех в ее классе как раз в пионеры приняли — и то ли кто-то случайно не доглядел, то ли (в чем лично я был убежден) Надюха специально не доглядела, и сестренке на торжественной линейке тоже повязали красный галстук. Ну а теперь Маруся его «оправдывала». То есть уже оправдала: сначала о Маруськиной инициативе написали во внеочередном номере «Павловской Пионерии» (летом появилось в районе такое «ежедвухнедельное» издание, этот подзаголовок, насколько я помнил, из какой-то детской книжки содрали), затем в областной прессе заметку перепечатали — и инициативу по всей области пионеры подхватили. Даже городские массово в ближайшие деревни ездили старикам и вдовам помогать — и тут случился первый конфуз. Обком комсомола решил Марусю, как родоначальника нового пионерского движения, наградить — но оказалось, что постановление об этом должна была подписывать Маринка — а ей, в силу даже не «близкого родства», а из-за «личных дружеских отношений с братом награждаемой» этого было делать нельзя. Ну, первый секретарь обкома решил взять дело в свои руки — и сделал вторую ошибку: он написал на Марусю представление на орден Шарлатана. Орден-то вроде областным был и даже в чем-то районным — но тут, как раз к празднику, вышло уже постановление Верховного совета о том, что орден становится общесоюзным и награждать им отныне должен лично я. То есть чисто формально я — но утверждать награждение родной сестры было нельзя…
Маруся, по счастью, обо всех этих «проблемах» вообще не знала: сделала доброе дело и радовалась. И, как и я, снова приступила к учебе. В школе у нее дела в целом шли неплохо, сестренка очень старалась (в том числе и «не посрамить брата»), так что мне довольно часто и с ней опять приходилось дома разбирать какие-то примеры, рассказывать ей что-то непонятное и даже (уже почти каждый день) «проверять домашние задания». А эта проверка у нас заключалась в том, что она мне просто рассказывала (как будто отвечала у доски в школе) все, что было на дом задано. Но это было нетрудно и никому в доме не мешало: сестренка тоже перебралась жить на третий этаж. У нас тут было две комнаты, в «большой», метров в двадцать пять размером, как раз я обосновался, а Маруся заняла «маленькую», площадью метров в восемь. И о наших занятиях вроде даже мама с отцом не догадывались… по крайней мере дома о них никаких разговоров не было. А то, что сестренка в свои восемь в четвертом класса на отлично училась, никого вообще не удивляло: «а вот брат твой в этом возрасте уже в шестом учился!», и я не очень удивлюсь, если ее детям будут рассказывать, что их дядя «в их возрасте» уже и институт заканчивал…
Так что неделя после завершения семинара прошла весело и напряжено, а затем, как мы и договаривались, я вылетел во Владимир. И там состоялась уже очень серьезное совещание, посвященное главным образом «проблемам тракторостроения». Самое забавное в этом деле было то, что об этих проблемах я в целом знал, впрочем о них вообще полстраны знало: часто в газетах упоминались и Владимирский тракторный, и Смоленский. Как я понял, в Смоленске теперь пытались запустить завод, который в моей «прошлой жизни» выстроили в Минске, просто потому, что «тогда» товарищ Попов (или кто-то другой, на этой же должности работавший) у себя завод размещать отказался из-за отсутствия нужной инфраструктуры — а сейчас, в том числе и благодаря «шефству» горьковчан, с инфраструктурой все было относительно прилично. Однако трактора с завода пока так и не пошли…
