Шато полностью

– Итак. – Она смотрит на нас, уже в лучшем расположении духа, чем раньше. Ее щеки порозовели, став того же оттенка, что и объемный ободок на голове. Глядя на него и ее приторно-розовое платье, я почему-то представляю жевательную резинку. Увлечение подобными ободками ставит меня в тупик – я думаю, они создают образ воспитанницы детского сада, храбро отправляющейся в первый день в школу с рюкзаком примерно такого же размера, как она сама. И я не понимаю эти причудливые ночные рубашки, маскирующиеся под платья, которые любит носить Дарси. Француженки предпочитают корсеты и молнии.

– Ну, что salut, Джейд! – Я поднимаю свой бокал, затем смакую глоток.

– Salut! – подхватывают остальные, Джейд салютует своим перье. Во время дегустации она уточнила, органическое ли это вино. (Так и есть.) Биодинамическое? (Да.) Но все же в нем есть натуральный виноградный сахар, заявила она и довольно быстро перешла на минеральную воду.

– Какие планы на следующее десятилетие? – любопытствую я.

Джейд скребет белым ногтем подбородок.

– Больше заниматься сексом. – Она улыбается.

Я улыбаюсь в ответ.

– Чертовы мужчины, – говорит Викс.

Дарси молчит, ее губы сжаты. Она выглядит как человек, у которого мало секса. Я вспоминаю ее настроение на рынке при встрече с Оливером и детьми. Что-то определенно было не так.

– У меня есть и другие планы, касающееся семьи, – добавляет Джейд, затем замолкает и, моргая, поднимает глаза к небу.

Я следую за ее взглядом. Голубое небо испещрено облаками, напоминая картинку из детской раскраски. Стоит прекрасный летний день, как большинство дней на юге Франции. Я откидываюсь на спинку мягкого белого шезлонга.

– Расскажешь?

– Ты знаешь, мой отец родом из этих мест, – начинает Джейд.

– Верно, – киваю я, но это все, что мне известно. Хотя любопытно, что эта тема уже пару раз поднималась в нынешней поездке. Джейд – ну никак не француженка, и ее знания французского равны нулю. Она говорит bonjour с таким жизнерадостным нью-йоркским акцентом, какой только возможен. Я никогда не встречала ее отца; она почти не говорит о нем, по крайней мере со мной. Я знаю, что он пожилой, ему примерно за восемьдесят. И он был портным. Вероятно, до сих пор им и остался. Подозреваю, что некоторые люди подсознательно воздерживаются от разговоров о своих родителях, когда узнают, как я потеряла своих. – Где вырос твой отец, Джейд?

– С десяти лет он рос в сиротском приюте, но родился в Сен-Реми. Его спасли, однако его родители – мои бабушка и дедушка – убиты во время Холокоста.

Слово «убиты» проносится среди нас подобно молнии.

– Как спасли твоего отца? – спрашиваю я, понимая, что вопрос возник лишь у меня. Викс и Дарси, должно быть, уже знают эту историю, из-за чего я одновременно чувствую себя плохим другом, а также немного будто бы вне компании.

Взгляд Джейд сосредоточен, я помню, что она выглядит так, когда проводит свои знаменитые спин-тренировки. Но только сейчас она мысленно в другом, неизвестном мне месте.

– Это сделали люди, которые предали остальных членов его семьи. Мои бабушка и дедушка отдали им свои сбережения, все самое ценное, что у них было, в обмен на свою безопасность. Но позже вместо того, чтобы продолжать их прятать, те люди вынудили их уехать. Единственное, они отдали моего отца в детский дом. Ему было десять.

– Ох. Это дико и ужасно! – Я удивлена, что ничего об этом не знала. Жуткая история. Я смотрю на Дарси, на ее лице я вижу отпечаток застаревшей боли. Не свежей, как у меня, и не глубокой, до мозга костей, как у Джейд. Лицо Викс безмятежно; я не уверена, насколько нова для нее эта информация.

Джейд кивает.

– Я просто… папа не спит. Врачи исключили все причины. Ему снятся кошмары, и он просыпается с криком, весь в поту. Мама говорит, что в последнее время стало еще хуже.

– Ты думаешь, это из-за его детства?

– Из-за травмы, полученной в детстве, – отвечает Джейд. – Без вопросов.

Я киваю. Мне кое-что известно об этом. Но мне было четыре, а ее отцу десять. В тот момент у него имелся целый мир воспоминаний, воспоминаний, которых у меня никогда не было.

– Я просто… Он так и не добился справедливости для своей семьи. И посмотрите, что сейчас происходит в мире. Мы думаем, что Холокост никогда не повторится, но антисемитизм набирает обороты. Это… – она взбалтывает вино и тупо смотрит на него, – очень страшно, – наконец шепчет она.

Я перевариваю разговор. Я, конечно, согласна с ней. Но какое отношение все это имеет к сороковому дню рождения Джейд? Наверное, никакого, решаю я. Если я чему-то и научилась, управляя гостиницей, так это тому, что, когда людям хочется что-то сказать, они могут перевести разговор о дожде в плоскость социализма, чтобы донести свою точку зрения.

– Так ты ищешь справедливости от имени своего отца? – спрашиваю я, и меня осеняет. – Ты именно поэтому решила учиться за границей, в Авиньоне?

– Да. Зов прошлого моей семьи. – Джейд морщится. – Прости, Бель.

Я пожимаю плечами.

– Это не имеет ко мне отношения.

– Я знаю. Но – твои родители – я не хочу…