– Во Франции яйца не моют и не дезинфицируют. – Арабель прищелкивает языком. – Перья, прилипшие к ним, – это совершенно нормально. Ладно. – Она хлопает в ладоши. – Ты возьмешь нам вина. Я куплю цыплят.
– Цыплят?
– Для обычной
Конечно. Предоставьте Арабель приготовить нам экстравагантное блюдо в этот ужасный, отвратительный, очень плохой день! Я понимаю, что это звучит бессердечно даже в мыслях. Приготовление пищи – это ее терапия, а кормить людей – способ высказать любовь к ним. И нам всем не помешало бы хорошо поесть после всего произошедшего. Особенно после произошедшего. И особенно Дарси и Сильви. Нужно готовить для скорбящих, я это помню.
Я захожу в отдел напитков, и мне требуется время, чтобы выбрать две бутылки розового вина
– Ты знакома с этим вином? – интересуется Арабель, когда я укладываю его в нашу корзину.
– Картинка симпатичная. По моему опыту, это хороший показатель.
Арабель снисходительно улыбается.
Мы останавливаемся у прилавка с сыром, чтобы купить масло на развес. Арабель берет полкило, что кажется мне чересчур, но шеф-повар она, а я просто счастливый едок.
Боже, как мне здесь нравится, думаю я, наблюдая, как мужчина в щегольском берете зачерпывает свежее сливочное масло из горки. Я всегда испытываю какое-то необыкновенно сильное чувство дома, находясь во Франции, что странно, учитывая, как плохо я владею языком и не всегда правильно понимаю культурные нормы. Нью-Йорк кажется домом для любого человека, улицы забиты людьми. Когда-то мне это нравилось, но, взрослея, я чувствовала, что отличаюсь от них. Единственное слово, которым можно описать моих родителей, – стрейтэйджеры[59], а я рано поняла, что другая. Авиньон – то место, где я встретила людей, которых считаю
Сен-Реми тоже всегда казался домом. Серафина сделала для этого все, поощряя мою художественную карьеру. Но в том интересе, который она проявляла ко мне, было нечто большее, как мне теперь кажется. Я все еще потрясена откровением Арабель о том, что Сильви и Серафина были близки долгие годы. Полагаю, теперь я лучше понимаю Серафину, понимаю, почему во мне она увидела себя. Однажды она призналась мне, что любила рисовать, но, когда вышла замуж, ей пришлось забросить творчество. Похоже, во мне она увидела то, что ей приходилось подавлять, и, поддерживая меня, она завуалированно оправдывала себя. И я принимала ее поддержку все эти годы.
Я вспоминаю, что сказала Арабель о мотивах убийства. Деньги. Сложно не думать, что произойдет, если станет известно, что Серафина поддерживала меня материально.
И я не могу не задаваться вопросом, прекратится ли эта помощь сейчас или каким-то образом продолжится.
– Как ты считаешь, Сильви оправится? – тихо спрашиваю я, пока мы ждем масло.
– Нет. – Подруга закрывает глаза, и я вижу, как острая боль отражается в едва заметной складке между бровей. – Не думаю, что
Арабель зажмуривается, затем открывает глаза, но смотрит в сторону, и мне кажется, что она плачет. Моя подруга очень хорошо скрывает свои эмоции, но это, должно быть, очень тяжело для нее. И пусть она виновата в том, что произошло с Оливером, она явно любит его. Она бы не предала Дарси и Жанкарло из-за чего-то меньшего, чем любовь. И она выросла рядом с Серафиной. А бедная Сильви фактически была ей матерью, возможно, даже больше, чем матерью. Она – целый мир для Арабель, это ясно как божий день.
– Ты давно о них знаешь? – спрашиваю я. – Ты никогда не говорила об этом.
– Это было не мое дело, – говорит Арабель. – И я умею хранить секреты. Тебе это известно.
Это правда. Она – тот человек, которому можно довериться, если не хочешь, чтобы кто-то еще об этом знал. Всякий раз, когда я откровенничала с ней, она утверждала, что не расскажет даже Жанкарло, и я верила, хотя сейчас нахожу это немного странным.
