Эта связь между ложью и творческой свободой не такая уж и странная, как может показаться. Размышляя о сталинской тирании, Милан Кундера доказывал, что невозможно запретить лгать равному себе, потому что мы не имеем права требовать ответов от равных себе. И в самом деле, свобода мысли открывается для нас только тогда, когда мы получаем возможность лгать: ведь только тогда мы уверены, что власти не прочтут наши мысли. Только когда мы сможем лгать о будущем, предупреждали конструктивисты в «Реалистическом манифесте», мы сможем начать выходить за пределы правления грубых фактов. В этом смысле в Калифорнийской идеологии прослеживается настоящая утопия, даже если ее воплощение в социальных сетях представляется утопией только для троллей и других социопатов.
Проблема не во лжи. Проблема в информации, сведенной к грубым фактам, к технологиям с небывалыми и ранее невиданными возможностями физической манипуляции посредством информационной бомбардировки. Мы наивно полагаем, будто владеем «большим» или «малым» объемом информации. А что, если это работает совсем не так? Что если информация похожа на сахар, а высокоинформационная диета – признак культурной нищеты? Что если после определенной точки информация становится токсичной?
С учетом вышесказанного поражает осязаемая неуверенность обычных диагнозов «фейковых новостей», информационных пузырей и общества «постправды». Согласно коммуникационной теории «зеленого винограда», это сенсуализм. Но всякий сенсуализм – это форма недосказанности, всякая моральная паника – форма тривиализации, а в случае нашей паники вокруг «фейковых новостей» это тем более так. Проблема в том, во что поверят оставшиеся в живых, когда на обломках и развалинах интернета будут искать ответы.
Кризис знания уходит корнями глубоко в институты, где до сих пор производят авторитетные знания. Не Щебечущая машина привела к этому кризису, но она стала его кульминацией. В Щебечущей машине сжигается смысл.
«Я убью всех мусульман», – крикнул он, ранив около десятка верующих и прохожих, одного – смертельно. Потом так же неожиданно сделал уже более мрачное и прагматичное заявление: «Свой долг я выполнил».
Даррен Осборн убил одного мусульманина, 51-летнего Макрама Али. Но намеревался убить их всех. Психологически он был настроен на массовое убийство. Осборн арендовал фургон и направился к мечети, расположенной в рабочем районе Финсбери-Парк на севере Лондона. 19 июня 2017 года в начале первого ночи он ехал по Севен-Систерс-роуд с единственной мыслью в голове: убить. Предыдущей ночью в одном из пабов города он называл себя «солдатом» и бахвалился, что будет «убивать мусульман». Непонятно, как бы он поступил, не встреться ему по пути группа мусульман, которые только что завершили вечернюю молитву и оказывали помощь мужчине, потерявшему сознание на автобусной остановке.
В отличие от терактов, совершенных «одиночками» в предыдущие два года, этот проходил хаотично, примитивно и неорганизованно. Осборн просто направил фургон в толпу людей. При столкновении его скорость составляла всего 26 км/ч. Многие слышали, как в момент предполагаемого триумфа Осборн говорил: «Убейте меня».
Мечеть в Финсбери-Парк – символ ненависти для британских ультраправых. На следующий день после нападения британский фашист Томми Робинсон назвал его «актом возмездия», обвинив мечеть в подготовке террористов. На самом деле после отстранения имама Абу Хамза в мечеть уже почти пятнадцать лет не допускаются сторонники джихада. Даже если Осборн был «мстителем», которым он так отчаянно хотел казаться, мстить тем, кто оказался в ту ночь в мечети или на автобусной остановке, было не за что. Тем не менее заявление Робинсона совпало со сбивчивым оправданием самого Осборна, будто бы нападение было возмездием за бойню, устроенную джихадистами на Лондонском мосту.
