Щебечущая машина полностью

Именно здесь становится понятно, что это история вовсе не о корпорациях и технологиях. Щебечущая машина, может быть, и ужастик, но в нем участвуем все мы, пользователи. Мы – часть машины, и мы находим в ней свое удовольствие, каким бы разрушительным оно ни было. Но такой ужастик возможен лишь в том обществе, которое беспрестанно производит эти самые ужасы. Мы подвержены зависимости от психотропных устройств только потому, что сами хотим, чтобы нашими эмоциями управляли, чтобы их вытягивали из нас посредством неумолимых стимулов. Мы только рады погрузиться в транс, попасть в мертвую зону, уйти от всего, что разочаровывает нас в мире живых. Токсичность Twitter только потому лишь приемлема, что кажется меньшим из зол. «Ни одну зависимость, – писал Фрэнсис Спаффорд, – не объяснить изучением наркотика. Наркотик не вызывал такой потребности. Экскурсия по пивоварне не объяснит, почему человек становится алкоголиком».

Избавление от зависимости, как утверждает нейробиолог Марк Льюис, – это уникальный процесс преобразования. Он требует творческого прыжка. Аддикт не просто резко завязывает или принимает какое-нибудь вещество-заменитель, а справляется с непреодолимой силой привычки. Речь идет не о единственном решении, как, например, в случае голосования или покупки, когда результат появляется незамедлительно. Это длительный процесс превращения в другого человека. Одному придется пройти курс интенсивной психотерапии, другому – научиться чему-то новому, а третьему поможет только религия. Вся прелесть нейропластичности, говорит Льюис, в том, что несмотря на отмирание мозговой ткани, когда поле внимания сокращает и урезает синапсы, как только человек справляется со своей зависимостью, отмершие ткани не только восстанавливаются, но еще и нарастают. Бывшие наркоманы не просто возвращают потерянное – как правило, они открывают в себе абсолютно новые и более выдающиеся способности. Учатся жить по-другому.

Вопрос в том, на что похоже это преображение? Как пробрести новые, хорошие привычки, как найти лучший способ писать друг другу? Если мы смогли вписаться в эту ситуацию, то как нам из нее выписаться?

Как могла бы выглядеть утопия письма? На этот вопрос нет и не может быть ответа. Если бы хоть кто-то знал, на что похожа утопия, она бы перестала быть утопией, а превратилась бы в нашу жизнь.

В буквальном смысле утопия значит – несуществующее место, то есть в лучшем случае утопии – это не установки, а воображаемые заглушки для человеческих желаний. В худшем, киберутопизм – это неолиберальная сублимация коммунализма 1960-х годов, которая отражает путешествие от хиппи Стюарта Бранда и его «Каталога всей земли» до журнала Wired. По словам Кевина Келли, ответственного редактора Wired, вся земля – это «глобальная, взаимосвязанная система технологий, которая вибрирует вокруг нас». В этой системе, которую он называет «техниумом», Келли, Бранду и их сподвижникам поют серенады венчурные капиталы, их превозносят в Давосе. Но для Келли все это имело более мистическое значение. Техниум – «на самом деле божественное явление, отражение Бога», – величественно сообщил он в интервью журналу Christianity Today. В своей книге Келли был более сдержан и отважился сказать лишь, что «если Бог существует, то изгиб свода техниума направлен прямо на него». Это в буквальном смысле придавало мировому триумфу Кремниевой долины священное значение.

В своем лучшем проявлении киберутопизм наслаждался несказанной возможностью. От прославления Мануэлем Кастельсом «креативной автономии» в интернете до эгалитарных «сообществ практиков» Клэя Ширки, киберутопизм приветствовал не столько желанное состояние завершения, сколько расширение новых горизонтов. Открытость и неопределенность сети, кажется, обеспечили возможность создания «образов жизни»[49]. как назвал их Джон Стюарт Милль. Это утопическая сторона либерализма. С этой точки зрения достоинство платформенной модели в том, что она позволит каждому писать настолько уникально, насколько он должен, и настолько причудливо, насколько он хочет.