Лёша расхохотался. Толик всплеснул руками, выругался и снова забегал по каптёрке. Он сидел за убийство уже десять лет, впереди – ещё восемь. Рыжиков прошёл и отряд строгих условий содержания, и помещение камерного типа. Его система пыталась его сломать, в ответ Толя закалился, стал хитрым, расчётливым и жестоким человеком. Рысь – так называли его в зоне. Он был противовесом в борьбе с блатными, которых мой ночной дневальный ненавидел всей душой. Эта «холодная война» помогала держать осуждённых в постоянном напряжении и в то же время не позволяла ни одной из сторон выступать в открытую против жёсткого режима, который начальник колонии установил в зоне.
Я хлопнул ладонями по коленям и вышел из каптёрки. Пора на обход. Сотрудник на дежурстве обязан в установленном порядке обходить территорию колонии. На лестничной клетке между первым и вторым этажами общежития я встретил заместителя начальника отдела по оперативной работе. Владимирович пожал мне руку и пробежал дальше опрашивать зэков.
Я начал привычный полуночный обход территории с помещения медицинской части нашей колонии строгого режима. Вообще, несмотря на внешнюю суету и раздёрганность, жизнь в колонии течёт неторопливо и размеренно, как Енисей под Красноярском. Зона учит терпению всех: и зэков, и сотрудников.
У двери санчасти меня уже поджидал дневальный зэк Сашка.
– Здорово, Алексеич! – улыбнулся он. – Как служба?
– Ты панибратство не разводи, – отрезал я. – У меня обход. Сейчас начну искать, найду недостатки и спрошу с тебя как с симпатичного.
– Да ладно, не со зла ведь. – Зэк посторонился, пропуская меня, и я зашёл внутрь.
Только двум осуждённым разрешалось круглосуточно находиться в помещении медицинской части учреждения: Сашке, которой до осуждения работал медбратом, да осуждённому Курбанову – старожилу колонии. Этот по образованию когда-то был фельдшером, несмотря на то что большую часть жизни провёл в тюрьме.
– Ну как обстановка?
– В оперативном плане удовлетворительная.
Из лаборантской вышел старший дневальный медицинской части Курбанов – пожилой осуждённый с тихим голосом и умными проницательными глазами. Всегда опрятный, приветливый, он производил на всех приятное впечатление. Портил его только огромный нос картошкой, который выбивался из общего благодушного образа. А между тем статьи у него были особо тяжкие, биография пестрела судимостями.
– Артём Алексеевич, вы не заводитесь. Здесь доктора болезни лечат, а я разговариваю с людьми, душу помогаю облегчить. Что вы бегаете без конца? В сотрудниках живёт что-то нездоровое. А на самом деле есть только две реальные вещи: рождение и смерть. Остальное суета. – Он ласково посмотрел на меня.
Я любил с ним беседовать. Несмотря на преступный образ жизни, Курбанов был глубоко религиозным человеком. Бабка крестила его в детстве, привила любовь к Богу, а со временем к нему пришло осознание необходимости религии как опоры, как пищи для духа. «Добравшись до конца, начинаешь задумываться о начале», – говаривал он.
– Давай кофе сделаю? Заграничный, – предложил старший дневальный. От уголков его глаз, когда он улыбался, разбегалась паутинка морщинок. Взгляд казался тёплым, голос убаюкивал, думалось, что Курбанов хороший человек.
– Давай.
– Вот и славно. Ты на сутках? Значит, торопиться некуда, тут с тобой посижу немного. Заодно и поболтаем. – Осуждённый скрылся в лаборантской.
Я остался один в длинном, тускло освещённом коридоре медицинской части, где на стенах висели самодельные плакаты, а единственной мебелью были стол и стул, на котором обычно сидел дежурный по санчасти сотрудник.
Чайник согрелся. Кофе заварился. Мы со старшим дневальным уселись в процедурной, включили вытяжку, раскурили по сигарете.
– Я православный, верующий человек, – попыхивая, начал Курбанов. – Но я не отрицаю, ни в коей мере не умаляю значение других религиозных конфессий. Сашка, например, увлекается буддизмом. Вечно бубнит какие-то мантры, пытается медитировать, ну да бог с ним. Лишь бы голова была занята у дурака. Я не про то хотел сказать. Ты пробуй кофе, пока не остыл. – Он кивнул на мою кружку.
Я сделал глоток. Напиток действительно отличный. Мне даже показалось, что на миг я перенёсся на кофейные плантации под незнакомое жаркое солнце, увидел потные спины по пояс обнажённых работников, собирающих зёрна, и надзирателей в широкополых шляпах.
– Здорово, да? – улыбнулся Курбанов. – Глаза закроешь – и как будто в особняке в Бразилии в шезлонге валяешься.
– А кофе бразильский, что ли?
– Чёрт его знает. Мне просто приятно об этом думать. – Он тоже сделал маленький глоток и продолжил: – Так вот. Есть в исламе такое слово – джахилия. Слышал?
– Нет, – ответил я и подумал о Шамиле.
– Джахилия – это обозначение невежества, которое предшествует принятию ислама, когда человек преисполнен ненависти к окружающим и себе.
– Грешник по-нашему?
– Похоже, но грешник – это как бы относительно человека как личности, а джахилия – это такое состояние духа. Мне так нравится думать.
Я смотрел на осуждённого, держа кружку в ладонях, изредка делая маленькие глотки.
