— Слушай, а кто у вас портреты эти пишет?
— Сын старого кузнеца, — отозвался Вроцлав, вынырнув из задумчивости. — Поначалу у него не слишком похоже выходило, но он упорный, руку набивал. Теперь большие деньги за свои поделия берет. Может и памятный для дома нарисовать, а может и для кладбища, тогда он поверху еще особым лаком обрабатывает, чтобы подольше простояло.
— Получается, он всех людей знает? Или хотя бы пару раз видел при жизни? Иначе как рисовать-то?
— Нет, в том-то и дело! К нему даже издалека люди едут, которые про его талант прослышали. Рассказывают ему, как покойник выглядел, он слушает, да углем набросок делает. Показывает, а ему говорят: глаза ближе к переносице сведи, губы потоньше сделай и волосы подлиннее. Вот он так три – четыре эскиза сделает, глядишь, и уловил. Ну а дальше уже маслом малюет.
— А Ульяну твою он видел?
— Мельком, когда у нас свадьба была. Я ведь рассказывал, Ульяна с Пятигорья. Поэтому да, я с ним полдня провел, пока про её лицо в подробностях малейших рассказал, а он старался её образ поймать.
— И похоже вышло?
— Очень, — кивнул Вроцлав.
— А сможешь меня с этим мастером свести? Есть у меня к нему одно дело.
— Так давай сразу туда и отправимся. Его дом рядом с отцовским стоит. Я к кузнецу зайду про твою лопату потолковать, а ты к сыну, — оживился управляющий.
Сын кузнеца вопреки ожиданиям оказался худым и невысоким мужиком лет тридцати пяти. Его редкие светлые волосенки были зачесаны назад, на лбу уже появились заплешины. Но на жизнерадостности Анисима, как звали художника, это не сказалось ни капельки.
Он выслушал мой заказ, коротко кивнул и пригласил в комнату, которую оборудовал под мастерскую. Взял в руки уголь и вопросительно посмотрел.
Надо отдать должное его мастерству. Уже через час из-под его рук вышел весьма узнаваемый портрет того сеятеля в белых перчатках, лицо которого успел засечь и передать мне Цап. Узнав, что портрет этого господина маслом мне не требуется, Анисим от оплаты категорически отказался, сославшись на какие-то свои особые приметы. Дескать, раз человек жив, деньги за труд брать грех большой, и всё равно ему практиковаться надо постоянно…
Ерунда какая-то. Почему тогда у Анисима не толпится очередь из селян, которые хотят себя в угле запечатлеть? Причем за бесплатно! Где тут собака-то порылась?
Я задал этот вопрос Вроцлаву, который уже поджидал меня за забором у дома кузнеца.
— Смешной ты, Демьян, уж прости. У кого его семья надел арендует? У тебя. Тем более Спиридон уже до всех донес, что ты начнешь строго со всех спрашивать, вольница, что при Новаках была, закончилась безвозвратно. Ему тебе услугу важную оказать час времени заняло. Всего час. Зато он теперь на твою благодарность ответную рассчитывает, что не будешь ты лютовать сверх меры. Отец его, кстати, тоже от оплаты наотрез отказался. Сказал: «Скую Демьяну наилучшую лопату, которую в самом Смоленске не найти».
Не то чтобы я был рад взваливать на себя подобные долги, но сказать Савватьевичу, чтобы сделал послабление для семей кузнеца и его сына, мне было несложно.
Вопреки ожиданиям, он успел вернуться в усадьбу раньше нас.
— Вот, гляди, — развернул он передо мной огромный лист. — Тут, конечно, не все четко бьется, я всё-таки не землер. Но вот план твоей землицы. Вот я закрасил ту, что используют в дело. А вот сколько простаивает без толку из-за лентяев, — ткнул он пальцем в солидные пятна.
— У семей кузнеца и его сына, кстати, как с этим дела обстоят?
— Там все в порядке, они хозяйственники крепкие. Считай, собственный клан завели.
— Ты их не трогай тогда, тем более они в нападении на меня не участвовали.
— Я и не собирался! — усмехнулся Спиридон. — Я вот какую штуку измыслил. Все поровну поделить и поровну же раздать не получится. Не так это работает. Лентяям все равно землицы много окажется, а трудолюбивых обидим серьезно, и Пятигорье без сырья останется. Поэтому, — тут его палец вновь уткнулся в незаштрихованные области, — изымаем ровно ту землицу, что простаивает. Вот здесь, — перевел он палец на еще одну незакрашенную зону возле села, — будут строиться новые арендаторы. У них, конечно, прямого выхода к своим землям не будет, но и не беда. Ножками дотуда дойдут, али доскачут. Ну, как тебе мой план?
— Великолепно! — сказал я, ничуть не покривив душой. — А теперь, если тебе не трудно, позови в кабинет Иннокентия.
— Будет исполнено, — козырнул Савватьевич, довольный тем, что я по достоинству оценил его предложение, и умелся.
Пока Кеша шел, у меня было несколько минут обдумать то, что я вчера выяснил. Взгляд вновь остановился на сейфе, где лежала переданная бабушкой грамота. Осталось понять, почему она так поступила, указав моим отчеством не Матеушевич, как следовало бы ожидать, а Павлович?
Она вполне могла поступить так из вредности, окончательно искоренив само упоминание о том, что Новаки имели ко мне хоть какое-то отношение. Тогда это просто взятое с потолка отчество и ничего больше.
