— Конечно-конечно! — Маша, кивая, как китайский болванчик, задом стала отходить от стола. Поравнявшись с секретером, она, поставив бокал на тарелку, уже ничего не стесняясь, решительно открыла бархатный кофр.
Катя была права — все приборы были на месте. Маша чувствовала себя так, словно её жестоко обманули. Ведь она была абсолютно уверена в своей правоте, но… Крыть, как говорится в карточном мире, было нечем.
Оставив Цапельскую, Маша пошла на кухню. Опять сварила кофе, отнесла его старухе. Та с наслаждением выколачивала остатки пепла из трубки, пачкая при этом рукава кружевного пеньюара и лакированную столешницу. «Бедная Катя!» — в ужасе подумала Маша. Цапельская махнула рукой, требуя оставить её одну, и Маша с облегчением закрыла за собой дверь, чтобы не видеть столь кощунственного отношения к старинному столу.
Пользуясь тем, что в доме на данный момент никого кроме них не было, Маша исполнила своё желание и приняла горячий душ. Хотелось ещё и чистую одежду, но выбирать не приходилось. Те вещи, которые не промокли, пахли гарью, поэтому она просто загрузила стиральную машинку внизу, рядом с кухней, в надежде, что одна стирка поможет избавить её пожитки от сомнительного аромата.
Там же в прачечной стоял пылесос. Маша подхватила его одной рукой и опять вернулась в покои Цапельской.
— Софья Дмитриевна, а вы погулять не хотите в саду? — громко спросила Маша, будто старуха была глуховата. Но сделала она это не специально — голос её дрожал от волнения и дал «петуха» в самый неподходящий момент.
Цапельская задумалась.
— Я вам помогу одеться, — Маша нажала на кнопку и стала возить пылесосом под столом и креслом старухи. — А комнату мы проветрим! Тогда и спать будет лучше, и аппетит нагуляете, — без остановки тараторила она. — Вот хотите, например, я вам ягод соберу? Сейчас Борис придёт, и я сбегаю. А он присмотрит за вами?
— Борька — сука, — отчётливо произнесла Цапельская.
Выключив пылесос, Маша молча стояла напротив Софьи Дмитриевны и переваривала услышанное.
Цапельская пошевелила нижней челюстью, и Маша отчётливо различила постукивание зубных протезов друг о друга.
— Так что насчёт сада? — выдохнула Маша и провела рукой по влажным ещё волосам. Вот уж точно — старость не радость. То есть мозг, то он прячется… — В чём вы хотите пойти, Софья Дмитриевна? — не надеясь на успех, уточнила она.
Старуха задумалась. Ну или сделала вид. Маша уже хотела развернуться и выйти, как Цапельская произнесла:
— Голубое с поясом. И гребень. И ещё ленту.
— Ленту? — с сомнением в голосе произнесла Маша.
— Ленту вот сюда, — Цапельская подняла тощую руку и, когда широкий рукав сполз до локтя, обхватила своё запястье, на котором, словно тонкие браслеты, виднелись давно зажившие шрамы.
Маша вся взмокла, пока помогала Цапельской одеться. Старуха придирчиво следила за тем, как Маша застёгивает мелкие пуговки на её лифе и манжетах, расправляет воротничок вокруг её морщинистой шеи и старательно повязывает атласную ленточку на запястье. Этих лент в одной из шкатулок хранилось немыслимое количество — все они были аккуратно свёрнуты и зашпилены миниатюрными английскими булавками. Софья Дмитриевна несколько раз вздрагивала, когда редкий гребень касался её тонких волос, и Маша, пересекаясь с ней взглядами в большом зеркале, виновато улыбалась. Она старалась и, хоть это и было странно, злости не чувствовала.
Когда с одеждой и причёской было покончено, Софья Дмитриевна ткнула палкой в сторону сложенного инвалидного кресла, и Маше пришлось разложить его, чтобы старуха была довольна.
— Руки у тебя кривые, — заметила Цапельская.
— Это я уже поняла, — спокойно ответила Маша, пытаясь протолкнуть кресло через дверной проём.
Казалось бы — следовало сначала вытащить конструкцию, а затем сесть в неё, но Софья Дмитриевна восседала, как царица на троне, и не делала никаких попыток, чтобы помочь.
Когда они наконец оказались в холле, Маша не выдержала и спросила:
— Софья Дмитриевна, у вас потрясающий дом! Почти как музей. Вы всегда увлекались искусством? Можно у вас поинтересоваться по поводу некоторых вещей?
— Что? — проскрипела старуха. — Искусство? Это ты про что? Уж не про картинки ли на стенах? — она захихикала, приложив к губам сморщенную кисть. — Всегда удивлялась тому, сколько люди готовы выложить за эту мазню.
Маша остолбенела.
— Но как же…
— Э-э… — махнула рукой Цапельская. — Никогда не могла понять эту страсть к собирательству. Сначала Коля тащил всякую рухлядь в дом, потом Александр… Ну Сашка-то понятно — он потом и продать мог хорошо, у него это здорово получалось, а вот Колька бесился, когда из дома вещи пропадали. Всё должно было быть на своих местах. Как привязанный был к этому дому, пропади он пропадом со всем барахлом! То ли дело деньги — свобода!
— Предметы искусства бесценны для будущих поколений…
— Бред, — отрезала Цапельская, — бред сивой кобылы! Вот скоро я опять уеду в Париж и буду гулять по Монмартру, пить вино…
— О!
— Заведу себе пару любовников, и тогда он узнает…
