— Если Хубилай добьется своего, наши дети будут носить шелка, есть жирную пищу и проводить дни в чайханах. Наши сыновья забудут, как стрелять из лука с несущегося коня, и будут прятаться от ветра. И тогда мы станем как китайцы и будем потеряны навсегда. Посмотрите на все, что у нас есть! — Он раскинул руки, обводя шатер, их лагерь, луга, на которых они жили. — У нас есть юрта, которую мы перевозим со сменой времен года. У нас есть наши кони, наши луки и степь, у нас есть вечное Голубое Небо! С этим мы сделали себя Владыками Земли! Таков путь татар, путь Чингисхана, путь Тэнгри! Хубилай, может, и хан в Шанду, но он не мой хан. Он опаснее для монгольского народа, чем все наши враги!
— Ваш спор для меня не имеет значения, — крикнул Жоссеран, перекрывая приветственные возгласы; усталость и боль от раны заставили его отбросить всякую осторожность. — Я пришел сюда в поисках союза с ханом татар против сарацин. Борьба за трон между вами — не моих рук дело. Я всего лишь посланник от моих господ в Утремере.
— Если ты хотел вести с нами переговоры, — крикнул Кайду, — тебе следовало просить мира у ног Ариг-Буги в Каракоруме.
— Я с радостью заключу мир с тем, кто по праву занимает трон.
— Трон принадлежит Ариг-Буге! Но ты прав, ты всего лишь посол, не то что эти псы. — Он пнул Пьяницу, который взвыл и еще глубже зарылся головой в ковры. — Что я с тобой сделаю, варвар, еще не решено. Если мы позволим тебе вернуться к твоим собратьям-варварам, ты расскажешь им, что у нас раздор. И все же ты — посланник, и нам надлежит действовать с осторожностью. Наденьте на него канг, чтобы он не сбежал, а мы еще подумаем!
Когда его уводили, Жоссеран искал в толпе Хутулун, но видел лишь своего старого друга Тэкудэя, с таким же угрюмым выражением лица, как и у остальных. Впервые ему пришло в голову, что она, возможно, его бросила.
***
Они называли это кангом — колодка из тяжелого дерева, которая надевалась на шею и имела два меньших отверстия по бокам, куда продевались запястья. Когда она была на месте, невозможно было ни лечь, ни отдохнуть, ни уснуть. Ее тяжесть на шее и судороги, которые она вызывала в мышцах плеч, без сомнения, должны были сломить его дух.
Кровь запеклась над его правым глазом, который теперь заплыл. Время от времени он чувствовал, как по щеке стекает струйка водянистой крови. Но это было ничто по сравнению с болью в плече. Оно горело так, словно сустав вскрыли раскаленным железным крюком.
Он чувствовал, как проваливается во тьму, в призрачный мир, населенный барабанным боем шаманов и холодной, неумолимой болью.
Откуда-то издалека он слышал бормотание и смех мужских голосов, двигавшихся по лагерю, жуткий плач под рокот барабанов, затем крик, возможно, воображаемый, одного из его товарищей по несчастью.
— Жосс-ран, — произнес голос.
Он поднял голову. Все, что он мог видеть, — это оранжевые отблески костров сквозь вход в юрту.
— Жосс-ран.
Он понял, что она здесь, его прекрасная ведьма Хутулун, ее глаза сверкали в темноте. Она присела перед ним на корточки.
— Тебе не следовало выезжать, — сказала она.
— Моим долгом было защитить священника.
— Ты думал проявить храбрость. Посмотри, к чему это тебя привело.
Вот он снова, этот ужасный плач.
— Что это? — спросил он.
— Они скорбят по вдовам, которых ты сегодня сделал.
— Я не намеревался делать вдов; я сражался за свою жизнь. А как насчет вдов, которых сделала ты?
Она протянула руку, и кончики ее пальцев обвели контуры раны на его лбу. «Проявление нежности, наконец-то, — подумал он. — Возможно, она не совсем забыла пустыню».
— Что со мной будет?
— Мой отец злится на меня за то, что я привезла тебя своим пленником, и он злится на тебя за то, что ты не умер от своей раны. Он желает твоей смерти, но не хочет брать на себя ответственность за нее.
Он попытался пошевелиться, но от этого усилия по плечу прошла еще одна судорога боли.
— Скажи ему, я сожалею о причиненных ему неудобствах.
— Он прочел послание, что ты привез от Хубилая. Это спутало все карты. Некоторые из полководцев моего отца говорят, что ты посол и с тобой нужно обращаться с уважением. Другие говорят, что раз ты вел переговоры с Хубилаем, тебя следует казнить. Есть и те, кто хочет оставить тебя в заложниках. Но имеет ли твоя жизнь какую-то ценность для Хубилая?
Он выдавил из себя дикую ухмылку.
— Скажи им, Император Катая любит меня как брата.
Она не улыбнулась. Что-то в ее выражении встревожило его.
— А каково мнение твоего отца?
— Мой отец склоняется к казни. Он говорит, что мертвые едят меньше. — Она вздохнула. — Я сделаю все, что смогу, чтобы его переубедить. Я найду способ тебя освободить. — С ней была деревянная чаша, наполненная водой. Она намочила в ней кусок тряпки и смыла засохшую кровь вокруг его глаза. Затем она промыла рану от стрелы, нежно, как возлюбленная. Даже сейчас, в его отчаянном положении, он ощущал тепло ее груди сквозь свою шелковую рубаху.
— Я все еще хочу тебя, видит Бог, — прошептал он.
Она не ответила.
— Ты слышала меня, Хутулун?
— Я могу промыть твои раны. Кроме этого, я ничего не могу для тебя сделать.
