— Солдаты Кайду напали на караван. Сартак устроил им ловушку. — Он развернул коня. — Скажи мне истинную причину, по которой ты не стал крестить царевну.
— Почему ты допрашиваешь меня об этом сейчас, тамплиер?
— Просто скажи мне правду.
Уильям колебался, но затем словно что-то в нем сдвинулось, какое-то огромное бремя вины было сброшено.
— Зачем мне приводить ее к Богу, который ничего не приносит мне?
— Уильям? Не говори мне, что ты потерял веру.
— Наслаждайся моим падением, как тебе будет угодно.
— В этом нет никакого удовольствия. Я поражен, вот и все.
— Он оставил меня, тамплиер! Я претерпел все страдания во Имя Его, прошел за пределы известного мира и снес всякое унижение, и какую помощь Он мне оказал, хотя я снова и снова взывал к Нему о помощи в моих начинаниях во имя Его сына? Неужели она должна была стать моим утешением за все, что я сделал? Это была та кроха, которую Он мне бросил? Одна новообращенная, да и та всего лишь женщина, язычница?
— Она — душа.
— Одна душа для меня ничего не значит! Я мечтал о миллионах! — Ветер выл вокруг них, бросая в лицо песок и лед. — Я скажу тебе правду, если ты этого хочешь. Я больше не знаю, во что я верю.
Жоссеран вгляделся в лицо священника и увидел там то, чего никогда не думал увидеть: страх. Это было все равно что наблюдать, как солнце падает с неба.
Он повернулся в седле и уставился на тонкую, темную линию всадников, несущихся по зеленому склону. И тут он увидел то, чего так боялся: вспышку пурпурного шелка.
Хутулун. У него внезапно пересохло во рту.
— Что ты сказал? — спросил его Уильям.
— Хутулун. Я сказал, Хутулун.
— Что?
— Хутулун там.
— Ведьма?
— Она там. Видишь пурпур? Она там, внизу!
— Значит, она умрет.
— Или может быть спасена. Ты, может, и потерял свою веру, священник, но я нашел свою. Вот моя вера: я верю в союз двух неукротимых душ, в священную связь, которая заставит мужчину сделать все и вся для женщины, а ее — для него. У меня нет символа веры, нет исповеди. Мой рай с ней, а мой ад — когда я не с ней.
Жоссеран приложил руку к горлу, к распятию, которое он носил под своей шелковой рубахой. Он с внезапной яростью сорвал его с шеи, поднес к губам, чтобы поцеловать в последний раз, и бросил священнику.
— Помолись за меня, брат Уильям.
— Что ты собираешься делать?
— Не знаю, почему Богу было так угодно поставить тебя на моем пути, но не могу сказать, что буду скучать по твоему обществу, когда мы расстанемся. Тем не менее, желаю тебе доброго пути до Акры.
— Тамплиер!
— Я не могу исполнить свою епитимью. Если я проклят, так тому и быть. Ты больше меня не увидишь. — Он пришпорил коня и поскакал вниз по серой морене вслед за конницей Сартака.
— Жоссеран! — закричал Уильям.
Татарский эскорт был застигнут врасплох. Их внимание было приковано к битве, разворачивавшейся прямо под ними. Услышав крик Уильяма, они все повернули головы, но к тому времени Жоссеран уже скакал прочь, и остановить его было слишком поздно.
***
Хутулун пронеслась сквозь смешавшиеся ряды конницы Алгу, ее всадники следовали за ней. Воины Алгу выехали им навстречу, но стремительность ее атаки застала их врасплох, и десятки из них уже лежали в траве или на мелководье реки, убитые или раненые первым залпом стрел. Хутулун и ее авангард прорвались сквозь них и обошли, избегая одиночных схваток, их интересовала лишь добыча, ожидавшая их в кибитке.
Они были уже в дюжине шагов, когда полог разошелся. Она крикнула предостережение, но оно потонуло в криках и грохоте копыт. Вместо царевны за шелковыми занавесями царских носилок их ждали лишь лучники Алгу.
Она попыталась развернуть своего коня, но было уже поздно.
Она услышала свист стрел, и вокруг нее ее магадаи закричали и схватились за раны. Несколько человек соскользнули с коней. Ее собственная кобыла была ранена стрелой в плечо и встала на дыбы.
Ей потребовалось все ее мастерство, чтобы удержаться в седле. Она вскинула свой лук к плечу и выпустила две стрелы в лучников в паланкине. Она знала, что это безнадежно. Атака была остановлена, порыв утерян.
И к тому же, их добычи там не было.
Она пришпорила коня прочь от каравана. Она поняла, что беспокойство, которое она чувствовала все утро, было больше, чем предчувствие собственной смерти. Это было предзнаменование катастрофы. Она посмотрела вверх по долине, зная, что увидит.
Черная линия всадников неслась по пойме, и через мгновение она сметет их фланг. Теперь она поняла суть ловушки.
Вокруг нее она слышала крики страдающих и умирающих, лязг стали о сталь, пока сотни отдельных поединков разворачивались вдоль линии схватки. Она поскакала обратно вверх по склону долины, нашла своего гонца, велела ему послать в воздух стрелы отступления.
Но она знала, что было слишком поздно, слишком поздно.
