Сегодня ночью она неслась над Крышей Мира с варваром с огненно-светлой бородой, крутя смещающуюся ось часов, чтобы увидеть, что ждет впереди ее и его. Это было ужасное предвидение, ибо будущее, что расстилалось под ней в панораме времен года, было слишком страшно, чтобы о нем размышлять.
***
Жоссеран проснулся от шума снаружи. Он встал и откинул тяжелый полог у входа. На равнине, сразу за первой линией повозок, собралась толпа. Было ясно, что вот-вот произойдет что-то важное.
— Какое-нибудь злодейство, несомненно, — произнес за его спиной Уильям.
Жоссеран накинул меха и сапоги и вышел. Уильям поспешил за ним. Земля была твердой, припорошенной снегом.
Сотни татар — мужчины, женщины и дети — собрались в круг. Настроение было праздничным. Он видел такие же раскрасневшиеся лица раньше, на публичных казнях в Орлеане и Париже.
В центре круга стояла женщина, держа в правой руке плетеный кожаный кнут. Она была молода и крепка, а за поясом у нее торчал нож.
Из лагеря выехал молодой человек, и толпа расступилась перед ним. Его штаны были заправлены в кожаные сапоги, по моде здешних горцев, но грудь и спина были обнажены.
— Что они делают? — прошептал Уильям.
— Не знаю. — Жоссеран обернулся и увидел Хутулун, стоявшую в нескольких шагах от него, ее глаза горели от возбуждения.
Мужчина ехал медленно, кружа вокруг женщины, которая взвешивала кнут в правой руке, проверяя его вес. Что происходит? Какое-то племенное наказание? Если так, то жертва выглядела вполне довольной.
— Он позволит ей себя высечь, — с внезапным озарением сказал Уильям.
Жоссеран кивнул. А затем добавил с озорством:
— Еще не поздно найти тебе лошадь. Может, присоединишься.
Он оставил его и подошел к Хутулун. Обернувшись, он услышал, как щелкнул кнут.
На ее лице было такое свирепое выражение. «Совсем не женщина, какими я их знал, — подумал он. — Она дикарка. Истинная леди не находит удовольствия в подобных зрелищах».
— Что они делают? — спросил он.
— Она его испытывает.
— Испытывает?
— Он попросил ее выйти за него замуж. Теперь ее право — выяснить, годится ли он в мужья. Он должен проявить себя. Какая польза от слабого мужа? Поцелуями и ласками женщина детей не накормит.
Кнут щелкнул снова. Жоссеран обернулся. Молодой человек все еще держался прямо в седле, ровно правя конем. Но на его спине уже алели две кровавые полосы.
— И долго это будет продолжаться?
— Пока она не будет довольна.
— А если она не захочет его в мужья?
— Тогда ему придется решать, как долго он сможет терпеть кнут. Если упадет с седла — потеряет на нее все права. Не пристало ей выходить замуж за человека без отваги и силы.
Кнут щелкал снова и снова. Юноша не выказывал никаких признаков боли. Но кровь теперь свободно текла по его спине, окрашивая штаны. Девушка снова взмахнула кнутом.
Толпа ликовала при каждом ударе. Юноша слегка ссутулился в седле, заметил Жоссеран. Спина его была вся в кровавой пене. Но он держал коня ровно и не пытался увернуться.
Девушка ждала, наблюдая, как всадник делает полный круг. Затем она громко вскрикнула и вложила всю свою силу в еще один удар. Юноша вздрогнул, но удержал равновесие. Брызги крови полетели на бок лошади.
— Если она его любит, то сейчас остановится, — сказала Хутулун. — Он себя проявил.
— А если не любит?
— Тогда лучше бы ему не быть слишком храбрым.
Но, как и предсказала Хутулун, девушка засунула кнут обратно за пояс и вскинула руки, и ее ликующий крик прокатился по диким горам. Наблюдавшие за ними родичи бросились к коню, чтобы поздравить всадника, который улыбнулся им в ответ, принимая похвалы, хотя улыбка его больше походила на гримасу.
— Как женщина, я бы ожидала, что любой мужчина сделает для меня то же самое, — сказала Хутулун. — Как царевна, я бы ожидала гораздо большего.
Ему показалось, будто она бросает ему вызов.
— В твоей стране тебя считают храбрым человеком? — спросила она.
— Что есть у мужчины, если у него нет чести и доблести?
— Ты и хороший наездник?
— Один из лучших.
— Сколько у тебя лошадей?
Татары брали с собой в поход по двадцать лошадей — больше, чем мог надеяться иметь любой рыцарь, больше, чем было у многих богатых сеньоров; а он сам был далеко не богат. Как он мог объяснить ей, что продал почти все, что у него было, чтобы отправиться в Святую землю? Как мог он описать условия своей службы в ордене Храма?
— У меня три лошади, — сказал он, что было лишь отчасти правдой, ибо, хоть он и сражался на них, принадлежали они ордену.
— А сколько жен?
— По закону Божьему, у мужчины может быть только одна жена.
— Одна жена, если у него нет аппетита. Как мужчина выпьет лишь одну чашу кумыса, если не хочет пить. — И она рассмеялась.
Жоссеран не мог поверить своим ушам. Хорошо еще, что Уильям не понимал, о чем идет речь.
Она была так близко, что он чувствовал ее запах — дикую алхимию кожи, творога и женского мускуса. Он почувствовал, как в нем что-то шевельнулось.
— Какие твои женщины? — спросила она. — Они хорошие наездницы?
— Ни одна из них не сравнится с тобой.
— Тогда что же они умеют?
