— Если Дьявол что и умеет, так это заставить огонь гореть как следует.
— Тогда как ты объяснишь это колдовство?
— Женщина Хутулун говорит, это потому, что мы слишком высоко поднялись в долину. Это отнимает у пламени силу.
Уильям недоверчиво хмыкнул.
Их привели в юрту Тэкудэя, старшего сына Кайду. Она не походила ни на одно жилище, которое Жоссеран видел до сих пор в их путешествии. Это был круглый куполообразный шатер со складным решетчатым каркасом из бамбуковых или ивовых шестов. Каркас был покрыт листами тяжелого войлока, и вся конструкция была стянута веревками из конского волоса. Он предположил, что это идеально подходило для кочевого образа жизни, ибо Тэкудэй сказал, что ее можно было собрать или разобрать за несколько часов, а всю конструкцию перевезти на спинах двух-трех верблюдов, когда татары перекочевывали с летних пастбищ на зимние низины.
Даже большие юрты, такие как у хана и его семьи, можно было перевозить целиком на повозке.
Но внутреннее убранство у всех соответствовало одному и тому же установленному татарскому образцу: в центре — очаг, заставленный закопченными котлами. У стен хранились сундуки для одежды пурпурного и синего цветов и свертки постельного белья, а также седла, сбруя и огромные глиняные кувшины для воды. Утрамбованный земляной пол был покрыт коврами. Пауки и скорпионы, как сказал ему Тэкудэй, не ступят на войлочный ковер, так что он служил двойной цели: сохранял в юрте тепло и сухость, а также отпугивал насекомых. Вход, который, как и у всех, был обращен на юг, закрывался тяжелым пологом, ярко расписанным изображениями птиц.
По обе стороны от входа висели две войлочные фигурки: одна с выменем коровы, другая с сосцами кобылы. Корова висела слева, на востоке, ибо это была женская сторона юрты. Кобыла — на мужской стороне, на западе, ибо женщинам не дозволялось доить кобыл; это была мужская работа. Именно из кобыльего молока они делали свой кумыс, основу татарского рациона.
Его все еще поражало, сколько кобыльего молока эти татары могли выпить за один присест. Иногда казалось, что они только этим и живут.
Тэкудэй, как хозяин ордо, сидел на возвышении за очагом. Над его головой висел еще один идол, которого татары называли «братом хозяина». Над головой его жены висел другой, именуемый «братом хозяйки». Этих идолов татары звали онгонами, и в каждой юрте их было по нескольку.
Только Кайду, как хану, дозволялось держать священное изображение Чингисхана.
Жоссеран наблюдал за татарами во время еды. Сначала они брали немного жира от мяса и мазали им рот Натигая, еще одного своего бога, затем отрывали огромные куски полусырой баранины, подносили их к лицу одной рукой, а другой ножом срезали куски мяса прямо в рот.
— Посмотри, как они едят! — сказал Уильям. — Они совсем не люди. Земля разверзлась, и эти твари выползли из самой преисподней. Даже эта женщина. Она — дьяволица, ведьма.
Жоссеран промолчал. Он вовсе не считал ее дьяволицей.
— Где-то здесь должен быть пресвитер Иоанн. Если мы сможем передать ему весть, мы спасемся от этих дьяволов.
«Пресвитер Иоанн! — подумал Жоссеран. — Такое же суеверие, как и гигантские муравьи!»
— Ты не веришь? — спросил Уильям.
— Я верю, что если пресвитер Иоанн и существовал, то он уже с Богом.
— Но его потомки наверняка живы.
— Магометане ведут торговлю с Востоком; некоторые утверждают, что доходили даже до самой Персии, и они никогда не слышали о таком царе.
— Ты веришь слову сарацина?
— А ты веришь слову людей, которые никогда не бывали восточнее Венеции? Если эта легенда правдива, где же этот пресвитер Иоанн?
— Татары могли оттеснить его на юг.
— Если он бежит от татар, как и все остальные, какая нам от него польза?
— Он где-то здесь. Мы должны прислушиваться к вестям о нем. Он — наше спасение.
Жоссеран, как всегда в разговоре с этим монахом, почувствовал раздражение и снова обратил свое внимание на еду. Хутулун, сидевшая прямо напротив него через костер, наблюдала за его попытками есть на татарский манер и сказала:
— Может, тебе стоит есть по-своему. У тебя такой большой нос, что ты можешь отрезать себе кончик.
Жоссеран уставился на нее.
— Среди моего народа мой нос не считается таким уж большим.
Хутулун передала это знание своим спутникам, и все рассмеялись.
— Тогда вы все, должно быть, произошли от своих лошадей.
«Черт бы ее побрал», — подумал он. Он продолжал орудовать ножом на татарский манер. За долгие годы в Утремере он усвоил, что разумнее подражать местным обычаям, чем держаться за старые привычки. К тому же он не собирался сдаваться и доставлять ей такое удовольствие.
Некоторые из мужчин уже закончили есть и теперь пили чашу за чашей черный кумыс. Брат Тэкудэя, Гэрэл, уже был пьян и лежал на спине, храпя. Его сотрапезники горланили песни, пока другой играл на однострунной скрипке.
