— Женщина — это не просто теплое место для твоих желаний, христианин. Это еще и голодный рот, и у нее есть чрево, чтобы растить детей. Не аппетит мужчины ограничивает его желание к женщинам, а его богатство. Чингисхан говорит, что по закону мужчина не может брать жену другого для своего удовольствия; ибо это действительно преступление. Но только потому, что это угрожает миру в роду, а не потому, что это оскорбляет Дух Голубого Неба.
Жоссеран и представить не мог, что будет так откровенно говорить с женщиной о подобных вещах. Но здесь, под холодным сводом звезд и среди одиночества пустыни, он чувствовал себя свободным от уз своего общества и тирании своего Бога. Но ведь Бог был богом всех людей, не так ли, а не только богом франков?
— Скажи мне, — спросила она, — эта исповедь, о которой ты говоришь, то, что вы делаете со своими шаманами. Что вы им рассказываете?
— Мы рассказываем им о наших грехах.
— Ваших грехах?
— О вожделении к женщинам. О блуде.
— Значит, вы должны рассказывать им только о том, что делаете с женщинами?
— Не только. О нашей лжи, о насилии над другими. И о наших нечистых мыслях.
— Ваших мыслях?
— Если мы завидуем. Или если мы слишком горды.
— Значит, вы стыдитесь того, что делает вас человеком, а не богом. — В ее голосе звучало недоумение. — Это мешает вам грешить? Вам становится лучше, когда вы это делаете?
— Иногда. Я все еще живу в страхе вечного наказания.
— У вас бог, который делает вас слабыми, а потом наказывает за вашу слабость. Тебе это не кажется странным?
Он не знал, что ей ответить. Он снова подвел свою веру. Он не мог даже защитить свою религию в споре с татарской женщиной! Вместо этого он сказал:
— Ты говорила, что видела старика, ехавшего со мной в горах.
— Ты мне не веришь.
— Мне трудно в это поверить. И все же мне любопытно.
— Старик там, веришь ты в это или нет. Он там, любопытно тебе или нет.
— Если бы это было правдой, я думаю, я знаю, кто этот человек.
— Я говорю то, что вижу. Мне не нужны твои объяснения. Это не обязательно.
— Ты описываешь моего отца.
— Твой отец мертв? — Когда он кивнул, она сказала: — Почему это для тебя странно, христианин? Наши предки всегда с нами. Мы должны их чтить, иначе они принесут нам несчастье.
— Ты веришь, что дух моего отца последовал бы за мной сюда, чтобы защитить меня?
— Конечно. Зачем еще ему быть там, ехать позади тебя?
— Зачем еще? Чтобы проклясть.
— Если он тебя проклинает, почему он не сбросил тебя с горы, когда ты пошел спасать своего шамана?
Жоссеран не нашел, что ответить. Ему отчаянно хотелось ей верить. И еще сильнее — обнять. Сердце его молотом колотилось о ребра, а внизу живота разливалось маслянистое тепло.
— Я никогда не знал такой женщины, как ты, — пробормотал он. На один безумный миг он представил, как коснется ее губ. И даже понадеялся, что она сама потянется к нему, что они прижмутся друг к другу под этим огромным звездным одеялом, пусть даже их спутники спят всего в нескольких шагах.
Но вместо этого она сказала:
— Я устала. Пойду спать.
Когда она скрылась во тьме, он остался сидеть на земле, сбитый с толку, измученный, не в силах найти покоя. Душа и сердце его были в смятении. Он обхватил голову руками.
— Прости меня, — прошептал он в сложенные ладони.
Над пустыней взошла луна. Он прислушивался, надеясь услышать голос отца.
***
Они снова двинулись в путь, на восток. Слева от них тянулись горы, которые татары называли Тянь-Шань, Небесные горы. Ледяные шапки сверкали на фоне иссиня-черного неба, а под ними отроги предгорий были изрезаны крутыми оврагами, отчего походили на лапы притаившегося зверя. День за днем они ехали, наблюдая, как горы меняют свой цвет с движением солнца: от нежно-розовых на заре до медных и стально-серых в полдень и фиолетовых и бордовых в сумерках.
Повсюду на равнине они видели кости — выбеленные скелеты лошадей, верблюдов и ослов, а иногда и ухмыляющийся череп человека.
Они огибали великую пустыню Такла-Макан, сказал Одноглазый. В переводе с уйгурского это означало «войдешь — не выйдешь». Но они не станут приближаться к пасти Такла-Макана, заверил он. Оазисы, словно жемчужное ожерелье на шее царевны, кольцом окружали ее мертвое сердце.
— Если только не случится сильная буря и мы не заблудимся, мы будем держаться подальше.
— И как часто в год случаются такие бури? — спросил его Жоссеран.
— Постоянно, — ответил Одноглазый и разразился своим странным кудахчущим смехом.
