— Убить его было бы к несчастью, — повторила Хутулун и отошла.
Жоссеран вложил меч в ножны.
— Суеверие! — прошипел он.
— Нет, варвар! — сказал Одноглазый. — Она права. Его дух вернулся бы и преследовал нас до конца пути. — Он вздохнул, огорченный потерей одного из своих драгоценных животных.
Жоссеран покачал головой. Кто когда-нибудь поймет такой народ, который свободно терпит другие религии в своих владениях и считает, что даже у вьючного животного есть душа? Что об этом думать христианскому рыцарю?
***
Разрыв между бесплодной и возделанной землей был разительным. Не было постепенного преображения пейзажа; это было все равно что нырнуть с суши в море. В один миг они брели рядом со своими верблюдами, прищурив глаза от слепящего света и песка, а в следующий — уже ехали по лоскутным полям риса, конопли и ячменя. В оросительных каналах журчала яркая, чистая вода.
Жоссеран опустился на колени, чтобы умыться. Казалось невозможным, чтобы посреди пустыни было столько воды. Она, казалось, вытекала из устья пещеры на другой стороне поля. Над пещерой земля была насыпана в курган, а за этим курганом был еще один, и еще, образуя непрерывную линию, которая исчезала в дымке в направлении фиолетовых гор, быть может, в десяти лигах отсюда.
— Это кяризы, — сказала Хутулун, стоя у него за плечом. Она откинула свой шарф и опустилась на колени рядом с ним, зачерпнув холодной воды в ладони. — Все оазисы Такла-Макана получают воду таким образом. Пойдем, я покажу тебе.
Она повела его к пещере. Но когда они подошли ближе, он увидел, что это была не пещера, а устье туннеля. Они были построены много веков назад, сказала она, и брали свое начало под ледниками в далеком Тянь-Шане. Внутри они были достаточно велики, чтобы человек мог идти в полный рост, и были хитроумно спроектированы так, что уклон каналов был немного меньше уклона великой впадины пустыни. Таким образом, вода выходила на поверхность почти на уровне земли, где ее можно было использовать для орошения полей.
Курганы, которые они видели, были колодцами, вырытыми для доступа к туннелям, чтобы они не заиливались и не забивались щебнем. Она повела его по спекшемуся песку к одному из этих колодцев. Он заглянул через стену из сырцового кирпича, бросил камешек и услышал всплеск, когда тот ударился о журчащий внизу поток.
— Кяризы, — сказала Хутулун, — были построены татарами.
Жоссеран вспомнил оросительные системы, которые он видел возле Самарканда и Мерва, и задумался, не были ли они на самом деле построены персами. Трудно было представить, чтобы кочевники видели необходимость в орошении. Но он ничего не сказал. Эти татары любили верить, что до них в мире ничего не существовало.
Они вернулись к своему каравану и поехали по длинным аллеям Гаочана. Подсолнухи смотрели на них из-за сырцовых стен; женщины под чадрами выглядывали из темных дверных проемов. Мужчины с ястребиными носами были очень похожи на арабов Утремера. Все такое странное и в то же время такое знакомое.
Они проехали через двойные стены западных ворот, мимо монастыря с расписными нишами над воротами, где на них с улыбкой смотрели статуи этого Боркана. Огромный парк окружал правительственный дворец.
— Сегодня ночью мы примем гостеприимство даругачи, — сказала Хутулун, а затем добавила: — Думаю, тебе понравится в Гаочане.
— Почему?
— Увидишь, христианин. Увидишь.
***
Мужчина стоял у верблюжьих загонов, склонив голову, и о чем-то напряженно беседовал с Хутулун. Одноглазый и несколько татар стояли вокруг него, ухмыляясь, как идиоты. Жоссеран подошел, Уильям следовал за ним по пятам.
— Ты хотел меня видеть? — спросил он Хутулун.
— Этот человек хочет с тобой поговорить.
— Что ему нужно?
— Он думает, раз ты едешь к Хану ханов, то ты, должно быть, богач.
— Он хочет денег?
— Он пригласил тебя переночевать у него дома.
— Здешние покои достаточно удобны.
— Это не совсем то, что он имеет в виду. Он предлагает тебе свой дом на ночь, со всем, что к этому прилагается. Он съедет, и ты на ночь станешь хозяином в его доме. Он говорит, что у него есть жена и две прекрасные дочери, и ты волен поступать с ними, как тебе будет угодно. — На ее лице не отразилось ни единой эмоции, ничто в ее глазах не выдавало, о чем она думает. — Он, разумеется, ожидает платы за эту услугу.
Жоссеран уставился на нее, затем на мужчину.
— В чем дело, христианин? Ты никогда не сходился ни с кем, кроме собственной руки? — спросил его Одноглазый.
Татары взревели от смеха.
— Это пристойно? — спросил Жоссеран.
— Здесь это почитают за честь, — ответила Хутулун. — Оказать такое гостеприимство — значит снискать благословение их богов.
— Что происходит? — крикнул Уильям, вне себя от досады, что не может понять ни слова из этого разговора.
— Мне предлагают… женщину… на ночь.
— Блудницу? — крикнул Уильям.
— Нет, не блудницу. Жену этого человека.
— Его жена — блудница?
Жоссеран хотел было сказать: «Да, и дочери его тоже», но передумал. Уильям выглядел так, будто вот-вот его хватит апоплексический удар.
— Ты, конечно же, отказался.
