Чтобы не сойти с ума, он пытался вспомнить песни жонглеров на рыночных площадях Труа и Парижа или читать псалмы и «Отче наш». Но жара и усталость каким-то образом лишили его способности заниматься даже такими простыми вещами. Мысли его беспорядочно метались, и иногда он забывал, где находится.
Его постоянно мучила жажда. Изредка они натыкались на неглубокую впадину из спекшейся грязи и тростника, а в ней — на несколько луж солоноватой воды. По мыльной пленке на поверхности скользили насекомые. Татары с радостью пополняли свои фляги этой богато приправленной похлебкой.
В пустыне плясали и кружились, словно призраки, пыльные вихри.
Однажды вечером, когда они разбили лагерь на равнине гэби, Хутулун увидела, что он смотрит на них.
— Духи-призраки, — сказала она.
— Их всегда двое, — пробормотал он, — и кружатся они в разные стороны.
— Уйгуры говорят, это духи двух влюбленных из разных родов, которым не позволили пожениться из-за вражды их племен. Не в силах вынести мысль о разлуке, они сбежали в пустыню, чтобы быть вместе, и погибли в песках. Теперь они целыми днями танцуют и бегают по холмам.
— Так теперь они свободны?
— Да, — сказала она, — если верить легенде. Теперь свободны.
Города-оазисы появлялись на сером горизонте внезапно. Вдруг на краю неба возникала тонкая зеленая полоса, они видели деревья у зыбкого озера, но через несколько минут все снова исчезало в дымке.
Целый день они то и дело мельком видели этот дразнящий призрак. В конце концов озеро превращалось в мираж, порожденный пыльными бурями или дрожащим от зноя воздухом, но деревья были вполне настоящими — тонкие тополя, золотые и зеленые в вечернем свете. Перед самыми сумерками они оказывались на тенистой аллее, мимо седобородых старцев на ослиных повозках, мимо полей пшеницы и арбузов, мимо обнесенных стенами садов и темных дворов, усеянных шелковицей и ясенем.
Все жители города высыпали из домов, чтобы поглазеть на их прибытие: седобородые крестьяне; женщины с младенцами, запеленутыми и привязанными к спине; голые дети, кричащие и бегающие по грязным канавам.
Всегда была магометанская мечеть с синей и нефритовой мозаикой, сверкающей на солнце. Но в городе под названием Куча они открыли для себя совершенно новую религию.
Они пересекли гравийную равнину, усеянную курганами и глиняными саркофагами. Внезапно по обе стороны дороги, словно стражи, выросли два гигантских каменных идола. У этих богов были одинаковые благосклонные улыбки, и правая рука каждого была поднята в благословении. Эрозия от песка и ветра придала их широким щекам мягкие очертания.
Верблюды прошли под тенью огромных статуй, и Жоссеран подавил дрожь. Он гадал, какое новое дьявольское наваждение ждет их впереди.
— Его зовут Боркан, — сказала ему Хутулун в ту ночь, когда они сидели у костра во дворе караван-сарая.
— Он бог?
— Почти. В некоторых местах его почитают как пророка, великого, как сам Магомет.
— Не понимаю. Вы здесь хозяева, и все же позволяете этим людям строить своих идолов на виду у всех?
— Конечно.
— Но эти земли принадлежат татарам. И вы позволяете им так выставлять напоказ свою веру?
— Конечно. Этот Боркан — бог меньший. Если бы он был сильнее Тэнгри, Духа Голубого Неба, мы бы не смогли победить их в войнах. Поэтому мы позволяем им сохранять своих богов. Так для нас лучше. Это держит их в слабости.
Жоссеран был поражен такой логикой. Немыслимо, чтобы Рим позволил процветать какой-либо религии там, где он властвовал. Папа Иннокентий III даже приказал устроить крестовый поход против катаров в Лангедоке, потому что те отказались признавать власть Папы и римскую литургию. Многие города и сорок, и пятьдесят лет спустя все еще лежали в руинах, а поля катаров зарастали сорняками рядом с разрушенными деревнями.
И все же эти татарские дьяволы — как назвал бы их Уильям — позволяли своим подданным делать что угодно, лишь бы они платили налоги. «Мне кажется, — подумал он, — нам, христианским господам, есть чему поучиться у этих варваров».
Но были и другие верования, которые ему было труднее принять.
Жоссеран увидел, как один из верблюдов в голове вереницы пошатнулся и рухнул на колени. Его голова запрокинулась назад, коснувшись переднего горба, пасть разверзлась к небу. Звуки, которые он издавал в предсмертной агонии, переворачивали ему нутро.
— Это была змея, — крикнула Хутулун. — Я видела, как она ужалила!
Жоссеран выхватил меч.
— Что ты делаешь? — крикнул Одноглазый, подбегая к нему, полы его халата развевались.
— Я избавлю его от мучений.
— Нельзя! — сказала Хутулун, присоединившись к погонщику.
— Но это же милосердие!
— Нельзя выбрасывать верблюда! Его душа принесет нам несчастье. Мы должны подождать и посмотреть, умрет ли он.
— Конечно, он умрет. Посмотри на него! Разве есть лекарство от укуса гадюки?
— Тем не менее, — сказала она, — мы должны ждать.
И он ждал вместе с Хутулун и погонщиком. Прошло много минут, но наконец верблюд издал последний рев и завалился на бок. Его ноги судорожно дернулись, а затем он затих.
— Видишь, — сказал ей Жоссеран. — Мы могли бы избавить животное от мук.
