Он разозлился. Женщины должны быть скромными, их нужно защищать, оберегать. Эта дикая леди не была ничем из этого. Так почему же его так тянуло к ней? Сначала она заставила его усомниться в своей вере, теперь она заставляла его сомневаться даже в собственном сердце. И все же, по правде, она лишь давала голос каждому сомнению, каждой мятежной мысли, которые у него когда-либо были и которые он никогда не осмеливался высказать. Она была подобна зову сирены, обращенному к той части его души, которую он прятал всю свою жизнь. Его захлестнули кощунственные мысли, еретические идеи и отчаянная тоска по чему-то недостижимому.
— Нам пора, — повторила она.
Он не двигался. Руки его висели по швам.
— Христианин?
— Я покинул Акру, чтобы доставить монаха к вашему царевичу Хулагу. Я думал, что вернусь за стены в течение месяца. Я ничего из этого не хотел.
— Начиная любой путь, мы не можем знать, куда он нас приведет. На пути возникают препятствия и заставляют нас сворачивать на другие тропы. Таков порядок вещей. Пойдем. Нам пора. Скоро стемнеет.
Он последовал за ней из пещеры. Снаружи солнце было медным шаром, и долина тонула в тени. Призрачная луна висела в небе изысканного цвета. Он протянул к ней руку, чувствуя, что она достаточно близко, чтобы дотронуться.
Он пошел за Хутулун по тропе, оставив идолов нести свою одинокую стражу на горе еще одну ночь.
***
Одноглазый указал на север.
— Пылающие горы, — сказал он.
Цепь красных холмов тянулась к горизонту, насколько хватало глаз. Бесчисленные реки прорезали в их склонах овраги, создавая на красной глине узоры, похожие на языки пламени. В послеполуденной дымке горы и впрямь казались стеной огня.
И все же худшая часть пустыни была еще впереди.
Жоссеран шел в тени своего верблюда, предпочитая это постоянной тряске на жестком деревянном седле и пытке солнцем. Он слышал, как позади него тяжело дышит Уильям.
— Приятный денек для прогулки, брат Уильям.
— Я в агонии.
— Состояние, высоко ценимое перед Богом. Однажды тебя канонизируют. Тогда все это покажется пустяком.
— Не насмехайся надо мной, тамплиер.
Жоссерану стало его почти жаль. Лицо монаха покрылось волдырями от солнца, борода спуталась, а плоть сошла с лица — жара, усталость и благочестие взяли свою ужасную дань.
— Я не хотел насмехаться.
— Боюсь, я ошибся, доверив тебе свою жизнь.
— Ты все еще жив, не так ли? Не забывай, кто спас тебя в тех проклятых горах. Хотя я так и не услышал за это ни слова благодарности.
— На то была воля Божья, чтобы я выжил. Возможно, Он хочет сделать меня орудием твоего спасения. Хотя я вижу, ты сопротивляешься этому на каждом шагу. Ты нарушил свое слово. Ты сказал, что исповедуешься мне прошлой ночью.
— Мои грехи подождут.
— Куда ты ходил с татарской ведьмой?
— Она хотела показать мне пещерные росписи, которые эти последователи Боркана оставили в одной пещере.
— Ты блудил с ней, я знаю! Держись от нее подальше, тамплиер! Женщина — врата Дьявола, путь нечестия, жало змеи.
— Тогда зачем Господь создал Еву, церковник?
— Она была помещена на землю, чтобы сохранить наш род и заботиться о наших детях и домах. Она также была создана как искусительница, чтобы испытать нашу святость. Все зло приходит в мир через Женщину.
— Ты так думаешь, брат Уильям? Потому что мне кажется, что оно приходит к нам через мужчин. Я не видел, чтобы женщины резали детей и насиловали других женщин, но я видел, как это делают мужчины. Даже мужчины с крестами, нашитыми на их сюрко.
— Если эти женщины и дети, о которых ты говоришь, были сарацинами, то ты должен знать, что Папа дал особое дозволение тем, кто избавляет мир от неверных. Это называется малецид — убийство творящих зло. Следовательно, это не грех. Но мы говорим не о грехе насилия. Мы говорим о грехе похоти.
— Похоть не кажется таким уж ужасным грехом, когда видишь людей с выпущенными кишками. Разве в Библии не сказано: «Не убий»?
— Ты хочешь спорить со мной о богословии, тамплиер? Говорю тебе, человек не всегда может быть кротким. Разве Господь не изгнал менял из Храма? Избавлять мир от греха — не грех.
— Я узнаю грех, когда вижу его. Я знаю, что когда человек режет другого и продает его детей в рабство, то это грех, будь его жертвы франками или сарацинами. И как может младенец быть злым? На то была воля Божья, что он родился у магометанки, не так ли? А как насчет христианского рыцаря, который отрубает голову этому младенцу, изнасиловав его мать и вспоров ей живот? Он после этого прямиком в рай? В этом и есть справедливость и истина Божья?
Жоссеран резко дернул за носовую веревку верблюда и вскарабкался ему на шею. Он взобрался наверх и уселся на жесткое деревянное седло, предпочитая муки солнца и тряску верблюжьей спины мнениям благочестивых.
***
Равнина теперь была чисто охряной, с мягкими покатыми дюнами из мелкого песка, который забивался в уши и глаза и оставлял на одежде и коже тонкую, блестящую пленку. Огромная пустыня разверзлась перед ними, и их поглотила душераздирающая тишина.
