Закат залил дюны черными озерами тени. Верблюды, ревя и огрызаясь, опустились на колени в песок, пока Одноглазый снимал с них вьюки. Веревки натерли под грудью животных раны, и те сочились гноем, а в некоторых уже кишели личинки. «Неудивительно, что они такие злые», — подумал Жоссеран.
Жоссеран и Уильям отправились собирать аргол для костров. Жоссеран услышал стон и, обернувшись, увидел, как Уильям с отвращением смотрит на свои руки. Аргол, который он нашел, не был высушен на солнце. На самом деле он был очень даже свежим.
Один из татар, заметив его ошибку, рассмеялся. Остальные присоединились.
Уильям вытер экскременты с рук о пообтрепавшуюся шкуру Сатаны. Верблюд взревел, протестуя против такого грубого обращения, и попытался его укусить. Уильям зашагал прочь. Но места для достойного отступления не было, ни дерева, ни скалы, чтобы укрыться, и поэтому он просто продолжал идти.
— Верни его, — сказала Хутулун Жоссерану. — Скоро ночь. Он заблудится в пустыне.
Жоссеран пошел за ним. Но инстинкт самосохранения у Уильяма оказался развит лучше, чем она предполагала. Он остановился, все еще в пределах видимости от верблюдов. Он стоял на коленях, склонив голову.
— Бог слишком многого от меня требует, — сказал он, когда Жоссеран подошел.
— Это всего лишь немного переваренной жвачки, брат Уильям.
— Дело не в грязи на моих руках. Спину словно на дыбе растянули, низ живота горит огнем, каждая кость в теле ноет. Как ты это выносишь?
— Я рыцарь и солдат. От меня этого ждут.
— Ты меня стыдишь, — пробормотал он.
— К тому же, — добавил Жоссеран, — прошлой ночью у меня была женщина. Это полезно для духа.
Это было именно то лекарство, которое было нужно Уильяму.
— Да простит тебя Господь, — прохрипел он и вскочил на ноги. — У тебя нет стыда, тамплиер! Ты блудишь и кощунствуешь, и ты ответишь за свои еретические мнения, когда мы вернемся в Акру! — Он пронесся мимо Жоссерана с безумным блеском в глазах. — Ладно, язычники! — крикнул он, топая обратно к каравану. — Я приду и соберу для вас еще дерьма! — Он махал руками над головой, как сумасшедший. — Мы все зароемся в дерьме!
Это был всего лишь унылый городок из самана и плетня, но для всех, кто провел последние несколько недель в приграничных землях Такла-Макана, он был раем на земле. Загоны хана были полны; верблюды отдыхали, лежа на животах, поджав под себя передние ноги, и с презрением взирая со своих длинных носов на своих человеческих мучителей, пока те снимали вьюки. Было там и несколько ослов, и с дюжину лошадей — часть большого магометанского каравана, направлявшегося на запад с грузом шелка и чая из Катая.
Убедившись, что их собственные верблюды как следует устроены на ночь, Хутулун направилась от загонов к брезентовым навесам деревенского базара, следуя за ароматами специй и жареного мяса.
Жосс-ран окликнул ее и подбежал. На мгновение она заколебалась. Она знала, что остальные шепчутся о том, как много времени она проводит с ним. В конце концов, она была царевной и шаманкой, и им не нравилось ее игривое и дружелюбное отношение к этому варвару.
В пещере Жосс-ран признался, что хочет обладать ею, и ее не оставило равнодушным его желание. Но мысль о нем как о муже была настолько фантастической, что удивительно было уже то, что она вообще допускала ее, даже в своем воображении. Этот человек был так отчужден от своей собственной природы и так раздираем в своей душе, что ей казалось невозможным, что он когда-либо обретет покой. Как могла женщина полюбить такого мужчину, даже если бы это было дозволено?
Когда он подошел ближе, она увидела, что он что-то держит под плащом.
— Ты хотела увидеть одну из наших книг, — сказал он.
— Твою святую книгу? Она у тебя с собой?
Он достал из-под плаща Псалтирь. У нее был толстый черный переплет из тисненой кожи с золотыми письменами. Он раскрыл ее перед ней.
— Она написана на языке, который называется латынь. Эти стихи — песни во славу Божью.
Она видела подобные сокровища и раньше; у ее отца было несколько иллюминированных Коранов магометан. Это была редкая драгоценность, ибо в степи их осталось немного. Говорили, что Чингисхан, зажегши ими костер у стен Бухары, превратил ночь в день.
Псалтирь была покрыта дорожной пылью, но в остальном не повреждена. Она наугад открыла ее и провела пальцем по страницам. Некоторые буквы были подсвечены киноварью и королевской лазурью, каллиграфия была очень точной, похожей на куфическое письмо на мечетях в Самарканде, но без его плавной текучести. Там были прекрасные картины, чудесно исполненные, которые напомнили ей пещерные росписи в пустыне, хотя в этих изображениях не было той же энергии или радости.
— Ты отдашь это Великому хану? — спросила она.
— Уильям надеется открыть ему тайны нашей веры.
— Он даже тебе их открыть не может.
Она пролистала страницы священной книги, которую он ей дал, а затем вернула ее.
— Спасибо. Теперь мы оба показали друг другу свои пещеры.
— Я бы показал тебе гораздо больше, если бы мог. В моих землях есть много такого, чему бы ты подивилась.
