— Он говорит, что много лет страдает от подагры, а это боль, не сравнимая ни с какой другой. Лекари говорят ему, что смерть — единственное лекарство. Он также говорит, что у него болят суставы в обоих коленях, и единственный способ терпеть эту боль — это напоминать себе, что страдать осталось недолго. — Жоссеран замялся. — Ему также любопытно, почему вы сами хотите жить вечно, если у вас такая плохая кожа и от вас так дурно пахнет.
Уильям почувствовал, как кровь отхлынула от его лица. Теперь эти варвары его оскорбляют. А он пришел принести им спасение! На мгновение от возмущения он потерял дар речи.
Тем временем старик наклонился и прошептал что-то еще.
— Что он теперь говорит? Еще оскорбления?
— Он утверждает, что нет бога, который мог бы даровать бессмертие плоти. Оглянись вокруг, говорит он. Снег тает, листья падают с деревьев, цветы умирают; всему свое время. Небеса не могут даровать постоянства ничему, так зачем мы его ищем? Империи строятся и рушатся; даже Чингисхан не жил вечно.
— Ты должен рассказать ему историю нашего Господа Иисуса…
Жоссеран покачал головой.
— Нет, брат Уильям. Я устал от этого. Он старик, и я думаю, во многом он мудрее тебя. Думаю, нам пора уходить.
— Ты отказываешься помогать мне в моей святой миссии?
— Я сражался с сарацинами за Папу. Разве этого недостаточно?
Он зашагал прочь. Старый бонза смотрел на него слезящимися глазами, неподвижный, безмолвный. Уильям почувствовал всю безысходность своего положения, и ему захотелось плакать. Столько душ, которые нужно спасти, а в помощь ему — лишь один упрямый рыцарь с сердцем черным, как у медведя. Что ему было делать? Где ему найти вдохновение, где найти Бога на этой нечестивой земле?
***
Однажды под вечер они остановились на отдаленной почтовой станции и расседлывали лошадей, когда он увидел всадника, приближающегося с севера. Жоссеран услышал жалобный звук почтового рожка. Когда всадник въехал на ям, из загонов появился конюх, ведя в поводу свежего, уже оседланного коня, блиставшего алой сбруей и попоной. Всадник без единого слова перепрыгнул с одного скакуна на другого и поскакал дальше.
Жоссеран успел лишь мельком его разглядеть: торс его был перетянут кожаными ремнями, голова — обмотана тканью. На шее висел большой золотой медальон. И вот он уже исчез, оставив конюха с поводьями дымящейся, измученной лошади. Через несколько минут он превратился в далекую точку на равнине, уносясь на запад, откуда они и пришли.
— Кто это был? — спросил Жоссеран Злюку.
Тот плюнул на землю и отошел.
Сартак услышал его вопрос, подошел и хлопнул его по плечу.
— Это был гонец-стрела. Один из посланников Императора.
— Что за гонец-стрела?
— Они доставляют срочные депеши в императорский двор и обратно. Они должны скакать во весь опор целый день. Так они могут проехать, пожалуй, восемьдесят лиг в день, меняя лошадей на каждой почтовой станции. Если дело срочное, они могут ехать и ночью, а впереди с факелами будут бежать пешие слуги.
— Каждая деревня, каждый город должен предоставлять лошадей для ямской службы, так что Императору это ничего не стоит. Он предоставляет лошадей только для тех станций в степях или в пустыне, где никто не живет.
— А зачем на нем столько ремней?
— Они помогают ему держаться в седле. Платки на голове защищают от ветра и летящих камней.
— А золотой медальон?
— Это пайцза, печать самого Императора. Если его лошадь охромеет, он может заставить любого человека отдать ему свою лошадь под страхом смерти. Ты удивлен, варвар. Разве у вас, откуда ты родом, нет ничего подобного?
Жоссеран не знал, что ему ответить. «Я никогда не видел ничего подобного», — подумал он. Но сколько я должен рассказывать этим татарам о нас? Они и так называют нас варварами.
По его прикидкам, ямская станция встречалась примерно через каждые восемь лиг. Они походили на магометанские караван-сараи, но были гораздо роскошнее тех, что он видел в пустыне. Большинство из них были окружены зелеными лугами, где паслись сотни лошадей, другие ждали в конюшнях, готовые к оседланию в любой момент.
По прибытии их всегда ждал императорский чиновник, и Жоссерану с Уильямом выделяли отдельные комнаты с деревянными кроватями, а иногда даже с шелковыми покрывалами. Были даже слуги, которые приносили им угощения.
Лишения Такла-Макана уже казались далеким воспоминанием.
***
Они ехали вдоль великой реки между высоких зеленых ущелий. Деревни здесь стояли так близко друг к другу, что, покинув одну, они уже видели стены следующей. Повсюду простирались богатые пастбища, усеянные обнесенными стенами фермами; глинобитные дома с соломенными крышами жались под редкими рощицами тополей; мужчины с жилистыми мышцами пахали поля на волах или ловили рыбу на мелководье.
Повсюду Жоссеран видел руины сторожевых башен и крепостей, ворот и барбаканов, пришедших в упадок. Что там говорил старый монах? Империи строятся и рушатся; даже Чингисхан не жил вечно.
