— Пагба-лама, — прошептал ему Сартак. — Лама, несмотря на его одежду, Императорский Наставник, главный советник и волшебник Императора.
На их появление почти не обратили внимания, ибо шел большой пир. Придворные камергеры провели их в заднюю часть огромного зала и пригласили сесть. За столом, казалось, сидели лишь самые знатные; большая часть двора сидела на ярких шелковых коврах, разбросанных по полу.
Слуги принесли им подносы с вареной бараниной, поданной в красивых глазурованных блюдах оливкового и коричного цветов.
Уильям был оскорблен. Он неудобно присел на корточки в своем стихаре, прижимая к груди привезенные с собой священные реликвии.
— Это невыносимо, — прошипел он Жоссерану. — Мы проделали путь через весь мир, чтобы представиться, а он заставляет нас ждать в самом конце зала!
Жоссеран пожал плечами.
— Нам надлежит быть терпеливыми.
— Но я посланник самого Папы!
— Не думаю, что ему есть дело, будь ты хоть сам святой Петр. Похоже, он голоден.
Принесли еще блюда в керамических чашах: яйца, пиво из проса, сырые овощи, приправленные шафраном и завернутые в блины, и несколько подносов с жареными куропатками. Сартак сказал им, что фрукты и куропатки прибыли свежими тем же утром из Катая по ямской службе.
Жоссеран сунул пальцы в чашу с рисом и зачерпнул пригоршню в рот, так же, как он ел с татарами на протяжении всего путешествия. Сартак отбил его руку и закричал на него. На мгновение ему показалось, что тот даже выхватит нож.
— Что ты делаешь, варвар?
— Я голоден.
— Даже если ты умираешь от голода, во Дворце ты должен есть как Человек. — Сартак взял две заостренные палочки, инкрустированные слоновой костью, и, держа их указательным и большим пальцами, подцепил кусочек курицы из одной из чаш и поднес ко рту. — Вот так, видишь?
Жоссеран взял палочки из слоновой кости и попытался ухватить их так же, как Сартак. И уронил их в чашу с похлебкой.
Сартак сокрушенно покачал головой.
Уильям же, мрачный, сидел в стороне, не притрагиваясь к еде. Было ясно, что все вокруг намерены напиться допьяна.
В центре зала стоял деревянный ларец, шага в три шириной, обитый золотыми листами и украшенный искусной резьбой с драконами и медведями. С каждой стороны были золотые краны, и из них распорядители наливали кумыс в золотые сосуды — каждый такой сосуд мог утолить жажду десятерых. По одному ставили между каждым мужчиной и его соседом. Он и Уильям были, возможно, единственными трезвыми людьми в зале.
Две лестницы вели к возвышению, где трапезничал Император. Полные кубки торжественно несли вверх по одной лестнице, пустые — вниз по другой, и движение это было весьма оживленным. Китайские музыканты в фиолетовых шапочках и халатах, частично скрытые за расписной ширмой, заиграли на своих заунывных гонгах и скрипках. Император поднял свою чашу к губам, и все в зале пали на колени, склонив головы.
— Ты должен сделать то же самое, — прошипел Сартак.
Жоссеран подчинился. Уильям сидел непреклонно, его лицо было бледно от гнева.
— Делай! — выдохнул Жоссеран.
— Не буду.
— Или сделаешь, или я сверну тебе шею и избавлю татар от хлопот!
Уильям вздрогнул.
— Ты не поставишь под угрозу и мою жизнь вместе со своей!
Уильям неохотно опустился на колени.
— Значит, теперь мы воздаем почести дьявольскому пьянству? Да простит меня Господь! Что дальше? Зажжем свечи перед срамным удом этого варвара и будем служить вечерню, пока он лишает девственности одну из своих дев!
— Если понадобится, — проворчал Жоссеран. — Все во имя придворной дипломатии.
Император опрокинул свой кубок, и кумыс брызнул ему на бороду и потек по шее. Когда он осушил его, музыка смолкла — знак для присутствующих придворных возобновить свое обжорство.
Наконец один из камергеров подошел и жестом велел Жоссерану и Уильяму подняться.
— Вы предстанете перед Императором сейчас, — прошептал Сартак.
— Сейчас? — возразил Уильям. Он представлял себе торжественный выход. Если не это, то, по крайней мере, он ожидал, что царь татар будет хоть немного трезв.
Вместо этого их бесцеремонно погнали к центру зала. Жоссерана и Уильяма, словно пленников, едва ли не силой бросили на колени перед великим троном.
Камергер объявил их, и в зале воцарилась тишина.
Император дремал после обильной трапезы. Он неохотно очнулся. Рядом с ним стоял Пагба-лама, его лицо было словно высечено из камня.
Все ждали.
Жоссеран глубоко вздохнул.
— Меня зовут Жоссеран Сарразини, — начал он. — Я послан моим господином, Тома Бераром, Великим магистром ордена рыцарей Храма, из Акры, чтобы принести вам слова дружбы.
Хубилай, казалось, не слушал. Он повернулся к Пагба-ламе и что-то шептал ему на ухо.
Тангут прокашлялся.
— Сын Неба желает знать, почему у тебя такой большой нос.
Краем глаза Жоссеран увидел, как Сартак подавил ухмылку. Он, без сомнения, гадал, исполнит ли он свою угрозу выпотрошить следующего татарина, который упомянет эту его выдающуюся черту.
— Скажи ему, что среди моего народа он не считается таким уж большим.
Снова обмен шепотом.
— Тогда Сын Неба полагает, что вы, должно быть, очень носатый народ. У вас есть дары?
