— Они называют это бумажными деньгами. Их можно обменять на товары, как если бы это были монеты.
— Они держат тебя за дурака.
— Напротив, брат Уильям. Я ходил с Сартаком на базар и купил эти сливы за одну из таких бумажек. Торговцы безропотно взяли мою бумагу и вдобавок дали мне вот эту связку монет. — Он поднял нитку монет, каждая с отверстием в центре, нанизанных на тонкую бечевку.
Уильям уставился на него. Бумажные деньги! Кто когда-либо слышал о таком? Он повернулся к окну. С карниза крыши из расщепленного бамбука на него скалился золотой дракон.
— Я выражу протест самому Императору. Когда у нас следующая аудиенция? Нам многое нужно обсудить.
— У нас аудиенция сегодня после полудня.
— Будем надеяться, на этот раз он не будет пьян.
— Будем также надеяться, что на этот раз ты будешь говорить с ним, как подобает говорить с правителем, а не как нищий в твоей церкви, пришедший на исповедь.
— Не тебе учить меня, как вести дела Церкви!
— Я, право, не понимаю, почему Папа выбрал тебя своим посланником. Разве он ничего не говорил тебе о соблюдении приличий, когда говоришь с царевичем чужого королевства?
— Все люди равны перед Богом.
— Мы не перед Богом. Мы перед царем татар. Хороший посол должен уметь кланяться и пресмыкаться. Так почему же Папа послал тебя? Он надеялся от тебя избавиться?
— Что ты имеешь в виду?
— Я имею в виду, что если бы я перевел все, что ты говорил, нам обоим отрубили бы головы еще в Алеппо и с тех пор еще дюжину раз.
— Меня выбрали за мое рвение и за мою любовь ко Христу, а не за то, что я искусен в словах. Бог направляет меня во всем, что я делаю.
— Или это потому, что никто другой не был достаточно безумен, чтобы на это пойти?
— Как ты смеешь так со мной говорить!
— Да, я думаю, так оно и есть. Тобой можно пожертвовать. И никто другой из близких к Папе не считал, что это правильно. — Он бросил в него остатки императорской бумаги, выходя. — Вот, — сказал он, — купи себе слив.
***
Для их второй встречи они встретились с Императором не в великом Зале для аудиенций, а были проведены через пару крытых ворот в святилище парка за дворцом. Этот двор, как сказал Жоссерану Сартак, был отведен для личных утех Хубилая.
Это был самый прекрасный сад, какой Жоссеран когда-либо видел. Зеленые черепичные павильоны уютно расположились среди рощ ив и бамбука, а солнце рябило, как ртуть, на неподвижной глади большого озера. Рыбы долголетия — как их называли китайцы — лениво плавали в тени горбатых мостов с балюстрадами из резного камня. Павлины смотрели на них с холодным подозрением королей, белые лебеди безмятежно плавали между цветами лотоса или расправляли свои длинные крылья на солнце.
Они прошли по аллее ив. Впереди Жоссеран увидел белую юрту Императора — скорее символ, ибо ее роскошное убранство затмевало все, что Жоссеран видел в степи. Она была возведена на возвышении из утрамбованной земли и окружена мощеными дворами и плакучими ивами. Над деревьями на фоне неба плыли желтое бумажное солнце и сине-оранжевый бумажный змей — игрушки придворных детей.
Пока они ждали, чтобы их впустили, Сартак прошептал Жоссерану, что они должны приблизиться к трону Императора на коленях. Жоссеран передал эти указания монаху, с предсказуемым результатом.
— Я отказываюсь! — прошипел тот. — Я достаточно гнул колени перед этими дикарями! Отныне я преклоняю колени лишь перед Богом!
— Разве мы это не обсуждали? Ты здесь не инквизитор, ты посланник Папы к чужому царю!
— Это кощунство!
— Отдай кесарю кесарево.
Уильям колебался. На его лице отражалась дюжина противоречивых эмоций. Наконец он признал мудрость слов Жоссерана. Когда камергер пришел за ними, он опустился на колени рядом с Жоссераном, и так они снова приблизились к Сыну Неба.
Внутри было тепло. Придворные в своих красных парчовых халатах и странных шлемах были заняты своими шелковыми веерами. Веера были жесткими, круглыми и украшены акварелью и каллиграфией, и порхали, как тысяча ярко раскрашенных бабочек. Жоссеран заметил, что многие из знати также носили маленькие, изящно вырезанные вазочки, в которые они время от времени сплевывали; это для того, чтобы не быть вынужденными плевать на ковры Императора. Татарские музыканты играли за большой ширмой, двухструнные лютни, гонги и барабаны создавали мелодии, режущие слух Жоссерана.
Император, казалось, сегодня был более расположен их принять. По крайней мере, трезв. Он возлежал на троне из золота и слоновой кости. На нем был шлем с ободком из кованого золота и халат из багряного шелка. Ноги его были обуты в короткие кожаные сапоги с загнутыми носами в татарском стиле. На этот раз рядом с ним не было Пагба-ламы в качестве посредника. Его золотые глаза были такими же бдительными и томными, как у кошки.
Жоссерану и Уильяму было велено оставаться на коленях, но один из слуг по крайней мере принес им серебряную чашу, наполненную черным кумысом.
Уильям отказался.
— Ему не нравится наше вино? — спросил Император напрямую у Жоссерана.
— Ему это запрещено нашей верой, — ответил Жоссеран.
