В старом доме они делили одну комнату на двоих. Кровать, стоявшая там, была так широка, что можно разбрестись по разным сторонам и даже не задеть друг друга. В ту ночь девушка не смогла уснуть, и все смотрела на его лицо. Сон Моргана был беспокойным: он тяжело дышал, метался по подушке из стороны в сторону. В ярком лунном свете, проникавшем в комнату через окна, было видно, как дрожат его губы.
— Мири, я… — вдруг тихо проговорил он, и тут же замолк. Остатки его слов забрал сон.
Сердце девушки необъяснимо сжалось от нежности. Ей захотелось знать, что же он видел тогда, и это желание не стихло ни на следующий день, ни теперь, когда он протянул ей ладонь, помогая сойти на берег Дагмера. Косимо, едва не подпрыгивая от нетерпения, вынес Дженну из лодки, подал руку Беттине и подарил ей крепкий поцелуй, едва носок ее сапожка коснулся гальки.
— Придется привыкнуть к снегу, моя маргаритка! Мы найдем себе место в этом мире, пока оба живы. Думала ли ты, что судьба занесет тебя на север?
Беттина, бросив взгляд за плечо мужа, громко взвизгнула. Косимо тут же схватил на руки дочь, и спрятал за собой супругу. Чуть поодаль, у камней, за ними наблюдал внушительных размеров волк, сверкая темными угольками глаз. Он сидел, словно дожидаясь, что его заметят.
— Это друг, — поспешно выпалила Мириам, решив отогнать прочь испуг корсианцев.
Морган молча шагнул навстречу волку, тот подставил под его руку массивный лоб, заскулил и дружественно облизал его пальцы.
— Вы не пробовали дружить с псом? — почти взвизгнул пораженный Косимо.
Морган опустился на колени, потрепал зверя за ухом, лишь улыбнувшись новым жителям Дагмера. Волк снова заскулил и вдруг зарычал, и попятился прочь, не отрывая взгляда от друга.
Моргану только и осталось, что вернуться к лодке, и взвалить на плечо дорожные мешки. Мириам видела, как изменилось его лицо — от беспечности не осталось и следа.
— Считаешь, что-то случилось? — проговорила Мириам, пропуская семью вперед по горной тропинке.
— Я так глуп, Мири, — ответил Морган сквозь зубы. — Это время в Фелисе было так залито солнцем, и казалось, что тьма не наступит никогда. Я дурак. Я был счастлив, позабыв обо всем.
Мириам остановилась. Ему пришлось обернуться и посмотреть ей прямо в глаза. На миг девушке захотелось вернуться в лодку и оставить Дагмер. Он был их домом, но где-то там, за каменными стенами, уже таилась беда. Только она знала страшную тайну северного лорда — он ненавидел холод, и зима вгоняла его в тоску. Быть может, их судьба — жить под красной крышей в заросшем саду? Но они оба были Смотрителями, и в этом было не только геройство, но и долг.
Под солнцем Корсии время текло медленно, плавилось, как застывший мед. Морган никогда и не думал, что, застряв в деревеньке к югу от Фелиса, он заприметит жизнь, запавшую в его душу. Она просто бросалась в глаза, как и счастье вокруг.
Семья Коста, спасенная во время Призыва, заражала неуемной радостью. Косимо и Беттина были шумными — смеялись, игриво ссорились, снова смеялись, а их дочь с копной черных вьющихся волос и самым звонким голосом на свете, казалось, знала детские песенки со всей Корсии. Так бывало редко, но иногда Смотрители спасали нечто большее, чем жизнь мага. И дни в доме под красной крышей с громкой семьей корсианцев становились наградой за это ремесло.
Каждое утро в порту Морган надеялся не найти галеон, идущий в Дагмер. Ему хотелось еще хоть раз увидеть Мириам в том заброшенном саду на окраине маленькой деревни. Ему нравилось смотреть, как она, босая и разгоряченная, бегает с Дженной, хохочет, запрокидывая голову, визжит, совсем как девчонка. Падая в траву, они рассказывали друг другу детские небылицы: Дженна — корсианские, Мириам вспоминала руалийские. Ближе к вечеру она бралась помогать Беттине в кухне, а Морган никогда не мог и подумать, что Мириам так легко возьмется за стряпню. Он думал, что такие хлопоты совсем не про девиц, живущих в замке, пусть и так часто скитающихся по всем Изведанным землям.
Девушка проросла в Север, как зерно, брошенное в поле. Морган и забыл, что она росла под солнцем, и оно удивительно было ей к лицу. Беттина отдала Мириам бесцветную льняную блузу и алую юбку, и такая простая одежда украсила девушку ярче, чем платье, сшитое у самого лучшего портного в Дагмере. Впрочем, Морган признавал, что дело было вовсе не в одежде, а в открытых тонких щиколотках, белых, усыпанных веснушками плечах и шее, обычно спрятанной за непослушными кудрями. Здесь же, вдали от чужих глаз, Мириам собирала их на затылке тонкой серебряной шпилькой.
Им доводилось и прежде делить одну кровать, если она не была слишком тесна. Для каждого неизменно был свой край, и в этом неудобстве оба не видели ничего предосудительного. Жизнь в дороге диктовала свои правила, с которыми оставалось лишь примириться.
