После обряда, проведенного над ним Гудрун, он не ощутил ничего, лишь убеждал себя, что чувствует этот мир свободнее, чем прежде. Но Гаудана, опьяняющая и манящая, все также приходила к нему во снах. Тогда он уверил себя, что любит ее и без магии крови. Ему грезилось, что он все также любил ее, но отправил в Дагмерский лес, где они, осторожные, дрожащие от нетерпения и страха, встречались каждую вторую полную луну. Во дворце он больше не произносил ее имени и боялся, безмерно боялся за нее, живущую бок о бок с Галеном Брандом. Он видел на ее запястьях темные отметины скверны, но не держал на нее зла. Что-то словно отводило от нее всякий гнев Моргана. Он был движим одним лишь желанием, которое представлял любовью.
Гаудана не рисковала, не являлась в покои Моргана так опрометчиво, как теперь. Одни только дурные вести могли заставить ее постучать в его двери. Но она не перечила, пока он бережно укладывал ее на постель, торопливо снимал стоптанные сапоги, судорожно покрывая поцелуями ее щиколотки, колени, бедра.
— Что за беду ты принесла мне? — спросил он, вовсе не требуя ответа.
Одним быстрым рывком он стянул платье Гауданы, вспомнив то время, когда ему доводилось пробираться к ее телу сквозь корсажи, юбки и сорочки. Желая впиться долгим поцелуем в ее губы, Морган снова потянулся к ней, но она увернулась. Когда он оказался на спине, рука Гауданы скользнула к завязкам бриджей, его же — чуть ниже ее впалого живота.
— Забери меня, — прошептала она сбивчиво, затем вскрикнула.
Толстые каменные стены и тяжелая дубовая дверь надежно спрятали ее стон от посторонних ушей. Сквозь ромбики темного стекла на окнах едва пробивался свет, но его было достаточно, чтобы Морган снова насладился изгибами тела лесной ведьмы. Она, со своей будоражащей кровь красотой, была для него желанней любой из женщин.
— Будет война, — Гаудана вдруг грубо схватила его за горло, но он лишь улыбнулся, поглощенный страстью.
«Ничего не случится, глупенькая, — сказал бы он ей, будь его воля. — Гален Бранд ничтожен и неосмотрителен. Он не развяжет никакой войны».
Вместо этого он расцеловал пальцы, мгновение назад сдавившие его шею.
— Уедем. Этой ночью. Я прошу.
Когда все закончилось, она склонила голову на его плечо и мурлыкала под нос одну из множества своих тихих песенок, а Морган лежал, уставившись в потолок.
Гаудана не раз просила его оставить город, ведь только сбежав, отказавшись от собственных имен и жизней, они смогли бы быть рядом.
«Она не волчица, — сокрушенно думал он в ответ на ее мольбы, но вслух говорить не смел. — Волк не бросит стаи».
— Забери меня прочь за Великое море, — вновь шептала она как одержимая, но Морган уже не слышал ее.
В его снах она не была отступницей, по ее венам не бежала темная кровь, он не слышал в ней песни скверны. Там они жили в жарком Тироне и она, улыбчивая и светлая, носила корсаж, сорочку и дюжину юбок.
Глава 13. Мешок с костями
Аарон тосковал по дому. Это чувство пронзило его кости и отравило кровь. Но тоска виделась не столь опасной, в сравнении со скорбью — та бесцеремонно вцепилась в его душу когтистыми лапами. День за днем она оглушала его, унося весь мир под толщу воспоминаний, сожалений и страхов. Он мечтал вернуться в Эстелрос, в место, где вырос, но жизнь там теперь стала бы невообразимо горькой.
Прячась от чужого сочувствия на горном выступе у костра, Аарон наблюдал за новым разбитым поселением. Свет факелов грубо вырывал из темноты сколоченные наспех лачуги, шатры, первые признаки каменных стен будущего города. Это место — ни что иное как главный трофей его отца, награда за долгий тяжелый бой, который он вел, едва взяв в руки меч и до самой смерти.
Она волочилась за Кейроном попятам из двора во двор, из города в город, из битвы в битву, и вот настигла его, а он так и не смог ее обдурить. Аарон с малых лет знал, что отец однажды не вернется домой — такова участь воина. Он знал, но не был готов. Ведь Кейрон был любимцем Создателя — он берег его, отводя стрелы и злые помыслы. Лишь достигнув всего, о чем мечтал, старший из Брандов потерял эту милость. Младший же теперь старался согреть над огнем продрогшие пальцы в разящем одиночестве и благословенной тишине.
Холод спутал все его мысли и захватил плоть. Аарон закрывал глаза и видел перед собой облик матери, слышал ее голос. Время, безжалостное и неотвратимое, сотрет эти воспоминания. Он знал, что это неминуемо. Через пару десятков зим он не вспомнит лиц родителей — они подернутся пеленой, призрачной дымкой, невесомой паутиной времени.
Стала бы легче утрата, останься кто-то из них живым?
