Выбор – вот чем не могла похвастаться девушка из знатной семьи, подобная Анне. Чем богаче был род, тем ожесточеннее шел торг за ее судьбу. Ивэн изумился, что Локхарт был так щедр, что даровал дочери столько свободы. Ему было неведомо, от безграничной любви шел этот дар или от презрения к устаревшим устоям. Одно было явственно – Стейн не желал родства с королем. Его лицо исказилось под тяжестью сомнений. Он медленно поднялся на ноги, избегая взгляда Ивэна, сделал пару шагов, но вновь замер и заговорил, не оборачиваясь.
– Ты обязан Дагмеру, каждому чародею и магу, каждому человеку, достаточно отважному, чтобы жить среди нас. Ты обязан им именем и кровью. Но моя дочь вольна быть свободной. Мне следовало бы увезти ее прочь и спрятать от тебя, возомнившего, что способен заполучить, что только пожелаешь… Но мир снаружи ее не ждет.
– Стейн! Достоин ли он ее, тот грязный мир? – Ивэн не мог допустить, чтобы тот покинул его таким, но не был уверен, что он действительно услышит его. – Никто не знает Анну лучше тебя! И кто, если не ты, может представить, как много я сделаю для Дагмера, если она будет рядом со мной? Она поможет мне строить мир, о котором вы не осмеливались даже мечтать.
– Поглядим, не погубишь ли ты все, что присвоишь, – Локхарт выдохнул эти слова тихо, без гнева, и прежде, чем его голос успел растаять, Ивэн поклялся себе, что не обманет его.
Глава 22. Отныне и навеки
Стебли – на мазь от шрамов, цветы – на настой от головной боли. Вой-трава с ее плотными красными листьями оставляла много соков, замиравших на коже темными отметинами. Одна из них осталась на щеке Роллэна. Не краше была и сама Анна, и ее одежда – закатанные до щиколоток штаны и домотканая рубаха брата, – перемазались в глине. Она опоясалась широким синим шарфом с бахромой и думала, что так не стоит показываться на глаза никому, кроме брата. Леди Лив говорила, что теперь она слишком взрослая, чтобы сидеть по-мужски в седле и бродить с ним по горам в поисках трав, но всегда знала, что Анна поступает по-своему.
– Дол блатхэн а’люмэс! – выпалила она, подражая Роллэну, убежденному, что чем древнее язык, тем вернее чары. Она много раз слышала, как он говорит на каком-то древнетировском языке, немыслимой тарабарщине, неведомым образом прирученной им.
Роллэн высыпал в миску, поставленную у ног, горсть мелких белых цветов, когда Анна заметила его смущенную улыбку. Через мгновение он тихо смеялся.
– Аа’люмэс, – поправил он, а она была готова сделать множество новых ошибок, если бы знала, что это вновь его развеселит.
Анна с удивлением наблюдала, как брат терял былую отчужденность, будто выбирался из сковавшей его скорлупы. День за днем он оживал и становился похожим на обычного юношу, и было видно, что он сам тому рад. В его жизни появились первые друзья, не посчитавшие его задумчивость и отстраненность чем-то нестерпимым и зазорным. Объединение лекарей в единую гильдию открыло ему глаза на ценность собственного дара, и казалось, что именно теперь он по-настоящему понял и принял себя.
– Должно быть, я сказала что-то очень неприличное? – заговорщицки спросила Анна. – Мне следовало давно смириться с тем, что я не чародейка.
– Что ты такое говоришь, сестра? – Роллэн ошарашено уставился на нее, прекратив обрывать цветки.
Помогая брату, Анна выучила множество растирок и настоев, научилась сшивать раны, но в своих знаниях не могла превзойти обычную деревенскую знахарку. Все женщины рода ее матери были чародейками, но дар, припасенный для нее, очевидно достался Роллэну.
– Неужели ты никогда не хотел быть кем-то другим? – очередной вопрос еще больше удивил юношу, и Анне показалось, что он так и не ответит на него, спрятавшись в мыслях от неудобного разговора.
– Я всегда мечтал быть магом, – все-таки заговорил он. – Думаешь, отец был бы счастливее, стань я таким, как он? Если бы кто-то из его сыновей, захотел бы продолжить его путь, так было бы вернее?
Анна грустно улыбнулась. Они оба терзались похожими сомнениями, и оставались бессильны перед ними.
– Хорошо, что у нас есть младший брат, готовый оправдать его надежды, – коротко выдохнула она, вспоминая сколько его ссадин и синяков ей пришлось залечить. Маленький Эйб больше всего на свете любил махать мечом, и с этим было сложно поспорить.
– Пока мы даже не знаем, маг ли он, – Роллэн попытался прогнать со лба прядь волос, упавшую на глаза, но лишь оставил на лице очередную темную полосу сока вой-травы.
Он был прав, но Анне хотелось верить, что мальчик вырастет магом огня, как он и мечтал. В день, когда она поняла, что ей не стать чародейкой, она заперлась на конюшне и рыдала, пока за ней не пришла мать, перепуганная пропажей дочери. Анна не желала младшему брату ужаса, пережитого тогда. Роллэн же принял свой дар со смирением. Быть может оттого, что тогда не мог выразить иного.
