Морган, не раздумывая, раскинул руками. Он сдержал и отбросил град стрел, обрушившийся на них. Сделав это, он ощутил, как по лицу вновь заструилась кровь, и мир вокруг поплыл и стал блеклым.
Хоругвь впереди накренилась и повалилась на землю.
– Я все исправлю, – зашипел Морган, крепко сжимая зубы.
– За короля! За Ангерран! – заорал кто-то прямо над его ухом.
Ноги вязли в месиве травы, грязи и крови, а меч в руках с каждым шагом становился все тяжелее. Тьма, овладевшая Морганом, медленно отступала, отчего он задыхался в беззвучном крике, продолжая рубить и колоть, выхватывать, толкать и крушить. Он убивал, но боевая ярость ослабила хватку.
Лицом к лицу он встретил ангерранца с шипастой булавой в руках. Они глядели друг на друга и вокруг растеряно, словно кто-то сбросил их с небес в эту бойню. Они встречали новые и новые лица, полные недоумения, пока не осознали, что ни один южанин больше не стоял на ногах у горящего прилеска.
– Мы победили? – недоверчивый шепот волной пронесся от одного воина к другому сквозь крики боли раненных и умирающих.
– Победа! – закричал кто-то наконец.
– Мы разбили их, милорд! – ангерранец хлопнул Моргана по плечу.
Тот постарался скривить губы в улыбке, но вышло нечто несуразное – он едва стоял на ногах и не мог изобразить на лице и тени радости. Он все шарил глазами по сторонам, ожидая, что кто-то набросится на него, но не видел вокруг никого, кроме северян. Все руалийцы были придавлены смертью к земле.
Боевая хоругвь Пятого королевского полка нашлась срезанной с древка в руках тощего юнца в багровой куртке отряда принца Тадде. Зубы Моргана отбивали мелкую дробь, когда он выдернул полотнище из скрюченных пальцев мертвеца. Она должна была развеваться над головами ангерранцев, но теперь была прижата к его груди. Он нес ее бережно, как величайшую ценность. Он мог бы вручить принцу Артуру, останься тот жив.
– Победа, – он решил испробовать это слово на вкус, но оно оказалось неимоверно горьким.
– Морган! Морган!
Он силился спрятаться глубоко в себе, в своих мыслях, чтобы не слышать криков раненных, оттого не сразу понял, что кто-то зовет его по имени. Он обернулся, и увидел Пратта, несущего тело раненного на длинном щите руалийцев. Он обрадовался, что грубый и неуживчивый воин остался жив, но тут же похолодел. Раненный вопил, захлебывался собственным криком, ничем не напоминающим голос Касса Форсетти. Морган узнал его по коротким волосам цвета соломы и стал молиться, чтобы тот не отнимал ладони от лица. Он был уверен, что случись это, ему не сдержаться – он закричит. Тело Форсетти было наспех перехвачено ремнями, не дававшими ему вырваться. Морган перебросил полотнище хоругви через плечо, и схватился за край щита, примостившись между двумя северянами, пришедшими на помощь.
– Не дадим этому дураку сдохнуть, – прокричал Янош, сверкнув белыми зубами на забрызганном кровью лице. – А потом вернемся. Мы с тобой, Бранд. И заберем то, что должны.
Надломленный маг корчился, выл и стонал голосом, ставшим пугающе ломким. Его глаза были удивительного янтарного цвета, и один из них, неприкрытый окровавленной ладонью, бешено вращался, словно Касс был лисой, подстреленной неумелыми охотниками, и все надеялся найти место, где сможет спастись. Но он не стал для Моргана непосильной ношей.
– Мы заберем то, что должны, – Морган шепотом вторил Яношу, чувствуя, как немыслимо сильные пальцы Форсетти сомкнулись на его руке, вцепившейся в край щита.
Он знал, что должен будет вернуться за телом погибшего друга, и собирал в себе остатки мужества и самообладания, но также знал, что все они рассыпятся в прах, едва он взглянет в лицо Форсетти и поймет, что с ним стало.
– Убейте! Убейте меня! – Касс рванулся и снова рухнул на щит.
– Ни за что, – ответил Морган сам себе. – Живой маг легче мертвого.
На шее мальчика-птицелова висел толстый кожаный шнур, хранивший перстень семьи Толдманн. Его носили многие короли Ангеррана, но кость, облаченная в оправу, все еще хранила белизну снега, выпавшего в промозглых северных горах. Морган внимательно следил за ним из глубокого кресла, где было приятно вытянуть уставшие длинные ноги.
- Хочешь оставить пару птиц? – спросил он, пока мальчик в последний раз ссыпал пшено в кормушки. – Я попрошу отца. Он позволит.
Эрло помотал головой так, что взметнулись темно-русые завитки волос на его голове, а затем потер мочку уха, подбирая верные слова – этот жест он позаимствовал у погибшего брата. Тот часто делал так в моменты задумчивости.
– Если я заберу их, то они не найдут пути домой, – полушепотом, словно великую тайну, произнес мальчик.
Моргану нравилась его рассудительность, и он проводил с ним немало времени. Эрло словно вовсе не знал детских капризов и, быть может, был даже не в меру сдержан. Но Морган знал не так уж много королевских детей, чтобы судить об этом.
